Перейти на ProzaRu.com Проза-форум: общение без ограничения
Пишите, общайтесь, задавайте вопросы.
Предполагаемые темы: проза, литература, стихи, непризнанные авторы и т.д.
 Поиск    Участники
Сегодня: 27.05.2020 - 09:27:42.
   Проза-форум: общение без ограничения -> Архив -> Армейские
Автор Сообщение

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
КИРЗА. Дембель
аффтар: Кирзач



К ноябрю в части из осеннего призыва не осталось уже никого.
Мы – самые старшие.
Я, Кица и Костюк лежим на койках. На заднице каждого из нас по три подушки. По бокам, в проходе, стоят наши бойцы – Макс, Новый, Кувшин и Гудок. В руках у них – белые нитки с узелками. Узелков – восемнадцать.
Наши молодые будут переводить нас в «стариков».
- Раз! – считают они, опуская нитку на подушки.
- О-о-ой! – кричит лежащий под койками Трактор. – Ой! Больно дедушке!
Положено по бойцу под каждую койку, но людей не хватает.
- Два!
Кица деланно кряхтит и свешивает голову под койку:
- А шо так тихо?
- Ой! Ой, больно! – орёт Трактор. – Суки, бейте легче – дедушке больно!
- Три! Четыре! Пять!..
- Больно мне, больно! Не унять ничем эту злую боль! – исполняет Трактор песню “Фристайла”.
На восемнадцатом “ударе” прибегает дневальный:
- Да хуль вы орёте на всю часть? Щас набегут сюда...
Смеясь, поднимаемся.
- Да всё, всё... Теперь тихо всё будет. Ну, бойцы, пишлы!
Кица накручивает свой ремень на кулак. Размахивается и бьёт им по табуретке. Бляха звучно впечатывается, оставляя заметную вмятину.
Бойцы вздрагивают.
- Не ссыте! – подхватываю свой ремень. – Пойдём, пока шакалов нет. Щас постареете чуток. Кувшин, ты – мой! Лично переводить тебя буду!..

В умывальнике – очередь. “Мандавохи” переводят своих. У каждой раковины, вцепившись в неё и зажмурясь, стоят бойцы. Получившие своё отбегают в сторону и прислоняются задницей к холодному кафелю.
Через три дня – баня. Как обычно, после таких дней, полная сине-чёрных отпечатков блях.
Отводим своих в сушилку – там свободнее.
Отвешиваем каждому положенные шесть раз.
Во время процедуры в сушилку заходят Арсен и Костя Мищенко. Прибежали с КПП, с наряда. Слухи по части быстро расходятся. Прознав о переводе, эти двое не утерпели до вечера. Понимаем их – сами ждали момента, когда становишься полноправным черпаком.
Покончив с бойцами, расстёгиваем им крючки на пэша. Угощаю новоиспеченных шнурков сигаретами.
- Ну что, Кувшин? Постарел, да? – спрашиваю сидящего с блаженным видом на ледяном подоконнике бойца.
- Хуйня. Я думал – больнее будет...
- Ну, вот придут весной твои духи – покажешь им, как надо. Ладно, шнурки – на выход все! Но помните – пока духи в казарму не придут – вы всё равно младшие самые. Не охуевать чтобы, ясно? Придут духи – их всему учить будете. Если что не так – пизды на равных получите.
Мне кажется, я почти дословно повторяю обращение к нам Бороды той ночью, когда мы стали шнурками.
- Ну шо, кабарда... – Кица щёлкает ремнём. – Вставай в позу. Харэ в шнурках лазить.
Арсен смотрит на часы.
- Давай, по-быстрому. Мы ж в наряде.
- Куды ж тоби поспишаты? – смеётся Костюк. – Ще цилый рик служыты...


***

У новых осенников закончился карантин. Под вой метели прошла их присяга, в том же ангаре, что и наша когда-то. Только у нас летом дело было, и дождь хлестал. Мать приезжала ко мне, отец не смог.
Над плацем хлопает на ветру непривычный флаг – трёхцветный. За время карантина текст присяги поменялся у духов трижды. Сначала учили старую, советскую. Потом прислали другой текст. Через неделю заменили на новый.
Всю осень никто вообще не знал, что говорить вместо “Служу Советскому Союзу!”. “России” – непривычно, да и с хохлами как быть, молдаванами... Просто “спасибо” - вообще смех.
Этот призыв целиком из России. Ей, новой стране, они и клялись. Мы все гадали, не заставят ли нас заново присягать, с духами наравне. Почти все решили отказаться.
Но оставили, как есть. Замполит объяснил с суровой прямотой: “Всё равно не служите ни хуя. Толку от вас никакого. Отбудете своё – и скатертью дорога”.
Непонятно одно – зачем тогда нас держат тут...

В остальном - обычно всё. В столовой праздничный обед, часть сумками с жратвой завалена. Всё вычищено, убрано, спрятано. Папы-мамы по части с сынками шарятся, несмотря на мороз.
Всё как обычно. Тогда лишь тоска другая была. Тёмная, густая. Сжимала, заливала. Омутом душу холодила...
Сейчас не так уже. Задубело внутри все, кирзой покрылось. Да и теперь-то что... Других очередь пришла тосковать.

Во взвод к нам дали пять человек. Откуда-то с Урала все.
Всё повторяется. Когда-то мы стояли на взлётке, тоскливо глядя пред собой в никуда. Потом стояли осенники, среди них мои друзья Арсен и Костя Мищенко. Прошёл длинный год и точно так же, с тем же выражением глаз стояли наши бойцы – Кувшин, Надя, Макс, Гудок, Трактор...
Отслужившие полгода, сейчас они, сдерживая радость, поглядывают на прибывших. И хотя им летать ещё до нашего дембеля, всё же будет полегче. Как сложилась судьба Нади, мы не знаем. От него нет известий, если верить Кувшину, единственному его другу.

Среди бойцов один – особый. Чучалин, из Челябинска. Неприметный щупленький парнишка. Маленький острый подбородок, уши торчат, голова лысая. Вроде такой же, как все. Но не совсем.
Женатый, с одним ребёнком. Жена беременна вторым. А парню всего-то восемнадцать лет.
По положению, с двумя детьми на службу уже не призывают.

Сидим в бытовке, единственном теплом помещении казармы. Радиатор здесь слабо булькает и не протекает почти.
В стекло окна будто крупу манную кто-то горстьями швыряет. Метель вторые сутки.
Вечер. Скучно.
Насыпаю заварку в “чифир-бак”.
- А что у нас там этот многодетный? – вдруг спрашивает Паша Секс.
Сашко Костюк, вытыкает из розетки “Харьков”, оглаживает свою рожу, больше похожую на топор-колун, открывает дверь и зовёт бойца на беседу.
Тот входит, бледный, напуганный.
- Как же ты попал сюда? - спрашиваем.
Чуча радуется, что разговор не о “залётах”. Пожимает плечами:
- Военком сказал: “Сейчас у тебя один. Второй будет ли ещё - неизвестно. А приказ на тебя есть. Вот, - говорит, - родит жена, тогда и домой отправишься”.
- Вот ведь суки бывают! - качает головой Костюк.
- А ты шо, закосить не мог, до весны? - спрашивает толстый Кица.
Чуча лишь опять пожимает плечами.
Кица раскладывает на “гладилке” свой китель. Плюёт на подошву утюга и задумчиво прислушивается к шипению.
- Ну ты и мудак... – усмехается, наконец. – Причём дважды.
Боец виновато кивает.
- Ладно, иди пока,- отпускаем его. – Папаша...

Пьём чай с засохшими пряниками. Вкус у них – будто кусок дерева грызёшь.
Спать не ложимся – сказали, сегодня всех повезут на уголь, если вагоны придут.
Может, топить будут лучше после. Хотя вряд ли. В прошлом году постоянно на разгрузку ездили. Как был дубак в казарме, так и остался.
Уголь – это очень херово. Уголь – ветер и холод. Темень. Гудки тепловоза. Блики прожектора на рельсах. Лом, высказьзывающий из рукавиц. Мат-перемат снующих повсюду ответственных “шакалов”. Не спрятаться, не свалить в тёплое место – некуда.
Греешься долбёжкой мёрзлой чёрной массы. Скользишь сапогами. Скидываешь бушлат – жарко. Сменяешься. Одеваешься опять и идёшь на погрузку. В ожидании кузова жмёшься к соседям возле непонятной бетонной будки. Дрожишь, чувствуя, как остывает на ветру пот и немеют пальцы в сапогах...
Так было в прошлом году.
Так будет и в этом. На угле особо не закосишь. Сегодня старшим – ротный “мандавох” Парахин. Вечноугрюмый шкаф в шинели с лицом изваяния с острова Пасхи. Парахин знает нас всех по призывам. Никогда не ставит на один вагон старых и молодых.Каждому выделяет свой. Сам же расхаживает вдоль путей, следя за работой.

В бытовку заглядывает лейтенант Вечёркин, ответственный.
- Давайте, закругляйтесь. Отбой. Угля не будет сегодня.
Вот оно – солдатское счастье.
А завтра всё равно в караул.

...Почти под самый Новый год из строевой сообщают, что на Чучалина пришла заверенная телеграмма. Родилась вторая дочка. Завтра с утра прибыть за документами. На дембель.
Чуча сидит ошалевший, мнёт шапку и смотрит, улыбаясь, в окно. Окно всё в морозных разводах, с наледью у подоконника. В казарме плюс шесть.
- Ты хоть рад? - спрашиваю его. - А то, смотри, оставайся!
- Не-е-е-е!... - трясёт головой Чуча.

Из старых во взводе свободны от наряда только я да Паша Секс.
- Давай его в чипок, что ли, сводим, - говорю Паше. - Когда у тебя родился-то?
- Родилась. Позавчера. Ещё не назвали никак. Меня ждут.
Паша лежит на кровати и ковыряет в носу.
- Вот так, Чуча, - говорит он, вытирая руку о соседнюю кровать. - И не поймёшь, служил ты, чи шо, как хохлы наши говорят.
- Ты сколько прослужил-то? - интересуюсь я.
Чуча недоверчиво смотрит.
- Да не, без подъёбки! - успокаиваю его.
- Октябрь, ноябрь, ну, и декабрь почти, - застенчиво отвечает Чуча.
- Три месяца, стало быть. Даже шнурком не успел побывать. И - уже дембель! - смеёмся мы с Пашей и переглядываемся. - Ну-ка, иди сюда!
Мы поднимаемся с кроватей.
Чучалин подходит, настороженно разглядывая нас.
- В позу! - командует Секс и не успевает Чуча взяться за дужку кровати, перетягивает его ремнём по заднице: - Раз!
- Два! - мой черёд.
- Три!- снова Пашин ремень. - Хорош! Больше не выслужил!
Чучалин ошарашенно трёт обеими руками задницу и хлопает глазами.
- Ну что, распускаем его по полной? - подмигиваю Сексу. - Это ж дембель, а мы только деды!
Сообщение # 61. Отправлено: 06.12.2009 - 06:09:13

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Расстёгиваем Чуче сразу три пуговицы. Дверью бытовки сгибаем бляху и спускаем ремень на яйца. Велим подвернуть сапоги. Шапку сдвигаем на затылок. Гнём кокарду. Паша выдаёт ему кусок подшивы и объясняет, как подшиться в десять слоёв.
- Можешь курить на кровати и руки в карманы совать. Никто тебе слова не скажет. Ты - дембель! Понял?

Вид у Чучи дурацкий. Клоунский. Выражение лица соответствует наряду.
Я занимаюсь с Чучей дембельской строевой подготовкой. Сцена напоминает мне эпизод из “Служебного романа”:
- Главное, что отличает дембеля от солдата – это походка.
Чуча старательно сутулится и волочит ноги по полу.
Мы уже развеселились вовсю.
- И чтобы в строю, в столовую когда пойдём, сзади шёл, как положено!
- А пойдём щас к роте МТО в гости! Пусть за куревом их сгоняет! - уже не может удержаться от смеха Пашка. Отсмеявшись, добавляет: - Ты, вообще-то, от нас не отходи. Народ, сам знаешь, разный. Могут и не понять. А мы объяснить можем и не успеть.

Из наряда возвращаются Кица и Костюк.
Замирают у прохода, разглядывая лежащего на кровати Чучу.
- Я шо-то не понял... - наконец произносит Кица.
Чуча ёжится, но нас ослушаться не решается. Продолжает лежать.
Объясняем ситуацию.
Хохлы сперва качают головами, но потом начинают улыбаться.
Костюк даже роется в кармане и протягивает Чуче несколько значков - “бегунок”, “классность”, и “отличника”.
- Бля, а мне “отличника” зажал! - возмущается Паша.
- Тоби ще нэ положэно! Трохи послужити трэба! - ржёт Костюк.

В столовой на Чучу пялятся все - бойцы, шнурки, черпаки и деды.
Чуча сидит с нами за одним столом и не знает, куда деться.
Общий ор и шум в столовой сам собой затихает.
- Э, воин! - подаёт с соседних рядов голос Ситников. - Ты не охуел, часом?
Паша Секс разворачивается вполоборота и солидно произносит:
- Глохни, Сито! Он раньше тебя на дембель уходит.
Объясняем, что и как.
Кивают, но одобрения не выражают.

Неожиданно к нам подходит Череп, из МТО.
Расстёгнут, как обычно, до пупа. Из-под вшивника торчит тельняшка. Чёлка закрывает глаза.
Черепа недавно разжаловали из сержантов, за то, что он послал на хуй ротного, и если бы его не оттащили, надавал бы он этому ротному по рылу. На плечах Черепа ещё виднеются следы от лычек.
Все напрягаются.
С Черепом так просто не поговоришь.
- А меня не ебёт, когда ему на дембель! - заявляет Череп. - Боец, десять секунд времени - и ты в положенном виде!
Чуча дёргается было, но справляется с собой и сидит неподвижно, вперив взгляд в доски стола.
Надо что-то делать.
- Череп, дай пацану старым походить и нам настроение не порть! - говорю я . - Потом это наш боец, и делать он будет, что мы ему скажем.
Череп молчит. Тяжело развернувшись, уходит на раздачу.
Мы облегчённо вздыхаем, но Череп появляется вновь. С кружкой и несколькими пайками в руках.
- Товарищ дембель! Разрешите вас угостить! – Череп ставит пайки перед Чучей и дурашливо прикладывает руку к голове. - На хавчик прогнулся салабон Череп!
Все смеются и расслабляются.
Череп подсаживается сбоку и дёргает за ремень Чучалина.
- А чего подъёбку такую носишь? Пожидились старые на кожан, да? На вот, - снимает с себя кожаный ремень Череп. - Махнёмся, не глядя. Кто доебётся, скажешь, Череп дал.

Всё. Теперь Чуча в безопасности полной.
От “дембельского ужина” Чуча отказался. Сразу после отбоя попросился спать.
Дело хозяйское. Перечить дембелю никто не стал.

На следующий день Чучалина провожает чуть ли не полчасти.
Вываливаем через проходную КПП на шоссе.
Деревья вдоль шоссе больше похожи на снежные кучи. Лишь кое-где чернеют ветви. От дыхания пар. Сапоги скользят по наледи. Тусклая блямба солнца сидит на верхушках елей. Половина неба залита холодной желтизной. Ссловно великан поссал и прихватилось тут же морозом.

На сердце – тоска. Не такая, когда друзей провожал осенью. Черная, нехорошая.
Ловлю себя на том, что хочется дать Чуче по затылку, сбить с него шапку, добавить пинка, когда он за шапкой нагнётся...
Протягиваю ему конверт:
- Слышь, опусти в Питере, в междугородку, лады? Ну, бывай!
- Ты возвращайся, если что! – говорит ему кто-то.
Все ржут. Быстро смолкают.

Глядя вслед автобусу - за ним спиралью закручивается в морозном воздухе облако выхлопа, Паша Секс задумчиво произносит:
- Вот так. Пришёл и ушёл. А мы остались. А с другой стороны - двое детей... Ну на хуй такой дембель. Я бы лучше ещё год отслужил.
Смотрю на Пашу.
Он думает и говорит:
- Ну, не год, может быть. А полгодика бы точно, послужил...

Солнце незаметно проваливается за ели.
Небосклон принимает свою обычную сизую серость.
Холодает. Темнеет.
До весны ещё далеко.


***

Входят во власть новые черпаки.
Совсем недавно они ещё бегали за водой Уколу и Колбасе. Гладили и подшивали форму Гунько. Носились по казарме в поисках “фильтра”.
Кто-то из них даже клялся никогда не припахивать “своих” молодых.
Всё это знакомо. Сами были такими.
“Крокодильчики” и “попугаи”, разбавленные “лосями” и держанием табуреток, черпакам быстро надоедают. Помаявшись пару недель, начинают поиски нового.

Арсен придумал игру - “в бая”.
Каждый вечер пристаёт теперь ко мне:
- Давай в “бая” играть! Давай! Вчера не играли!..
- Отстань, иди на хер! Сколько можно! Не видишь, я читаю?!.
Арсен подсаживается ближе и притворно вздыхает:
- Скучно ведь! Пойду дедовщину зверствовать.
Молчу.
Арсен не выдерживает:
- Ну разок давай в “бая” поиграем, разок и всё, а?
- Ладно, разок только. И не будешь читать мешать?
- Не буду, не буду! Ай, спасибо! Эй, бойцы, сюда все! В “бая” играть!
Как и в столовой, стены казармы были украшены фотообоями. На одной стороне поле и лес, а на другой - снежные горы.
Около нас с Арсеном выстраиваются две группки бойцов.
- А чьи это поля и леса? - спрашивает одна группа другую, показывая на обои за моей спиной.
- А вот барина нашего, - кланяясь, отвечают другие.
В свою очередь интересуются:
- А горы вон те, чьи они?
- А вот нашего бая! - указывают на Арсена бойцы, и, приплясывая, поют: - Ай-ай-ай! Самый лучший у нас бай!
Арсен откидывается на кровать и звонко хохочет, дрыгая ногами.
Лицо его совершенно счастливое.
В “бая” он готов играть ежедневно. Смеётся при этом искренне, от души. По-детски почти.
Никто на него не злится даже.

Костя Мищенко, по кличке “Сектор”, каждый вечер разучивает с духами песни любимой группы, под гитару. Играет Костик здорово. Подобрал все аккорды и записал слова. Получается у него похоже.
Бойцы петь не умеют совсем. Блеют, не попадая в такт. Костя злится. Остальные гогочут.
Песня про подругу, которой обещают “дать под дых”, давно уже наша строевая, с одобрения Ворона.

Кто-то из черпаков додумался выдать бойцам из каптёрки летние синие трусы. Приказали подвернуть их как можно туже. Получилась пародия на плавки. Выбрали самых тощих духов и заставили изображать позы культуристов на соревновании. Конкурс назвали “Мистер Смерть-92”.

Тот же Костик подбил бойцов на постановку спектакля.
На представление собралась вся казарма. Пришли даже снизу, из МТО.
Бойцы постарались на славу.
Из одеял соорудили ширму-занавес.
Самый толстый, Фотиев, в накинутой на плечи шинели с поднятым воротником изображает царя. На его голове корона из ватмана. С плеч свисает одеяло – мантия. В руке швабра – посох.
Трое других сидят рядком на табуретах, изображая вязание. Головы покрыты полотенцами на манер платков.
Рассказчик – самый разбитной из духов, с весёлой фамилией Улыбышев, начинает вступление нарочито старческим голосом:
- Три блядищи под окном пёрлись поздно вечерком...
Вступает первая “девица”:
- Кабы я была царица, я б пизду покрыла лаком и давала б только раком...
Стоит такой хохот, что не слышно слов второй «героини».
- Царь во время разговора хуй дрочил возле забора.
Фотиев старательно изображает дрочку. По-царски, отложив посох, двигает обеими руками, намекая на размер.
Смеюсь вместе со всеми, сгибаясь пополам. В моё плечо, хрюкая, утыкается Сашко Костюк. Если бы мои знакомые на гражданке узнали, над чем я веселюсь... Особенно те, с кем я ходил в московские театры...
Успех у зрителей бешеный. Премьера состоялась.
Предлагаю дать артистам на сегодня поблажку. Черпаки соглашаются. Посылаем недовольных Гудка и Трактора в столовую за картофаном. Шнурки собираются нарочито медленно, поглядывая из-подлобья на духов.
- А ну резче, военные! – гаркает на них Бурый. – Постарели невъебенно? Щас, бля, омоложу!
Бурый спрыгивает с койки и хватает ремень.
Шнурки расторопно исчезают.

Через час сидим все вместе в дембельском углу, сдвинув табуреты. На них – подносы с хавчиком. Бойцы жадно едят картошку. Запасливый Костюк откуда-то притащил кусок пересоленного сала и зелёный лук. Костик Сектор приносит “чифир-бак”.
-Да-а... – откидывается на койку Паша Секс и закуривает. – Я даже представить не могу, чтобы мы вот так с нашими старыми сидели.
- Ну хуле... Заслужили, ладно тебе, - подмигиваю бойцам.
Пытаюсь отрезать от твёрдого сала хотя бы кусок.
- А покурить можно? – спрашивает наглый Улыбышев.
- Ты не охуел ли слишком, Улыбон? – усмехается Кица. – Сектор, шо за хуйня?
Костик вытирает губы, дожёвывает, поднимается и орёт:
- На “лося”, блядь! Музыкального!
Улыбон получает в “рога”, разводит руки в стороны и поёт:
- Вдруг как в сказке скрипнула дверь! Всё мне ясно стало теперь!
Костик неожиданно сердится:
- Так, всё! Хорош тут охуевать! Съебали по койкам! Сорок пять секунд – отбой!
Бойцы, едва не опрокинув подносы, бросаются к своим местам.
- Ну и правильно, - говорит Паша. – Не хуй...
Мне, в общем-то, всё равно. Отдохнули – и хватит.
Это молодые осенников. Им с ними служить целый год. Им и решать.
Сообщение # 62. Отправлено: 06.12.2009 - 06:09:36

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Утром Улыбону и вовсе не везёт.
На осмотре Арсен доебывается до его неглаженной формы.
- В бытовку, мухой! – командует Костик.
Вслед за залетчиком туда заруливают сразу несколько человек. Выставляют “шухер”.
Белкин пробует утюг пальцем:
- Заебца. В самый раз...
Улыбона скручивают и валят на пол. Затыкают рот его же шапкой и придавливают коленом.
Белкин проводит утюгом по ноге бойца. Тот дёргается и извивается, глухо мыча. Но держат крепко.
Спасает Улыбона лишь приход старшины.
Бойца возвращают в строй.
Арсен придирчиво изучает его подбородок. Но, вроде, бритый. Полотенца избежать удалось. В каждом призыве находится кто-нибудь, вкусивший такого “бритья”. У нас – Гитлер. У черпаков – молдован по кличке Сайра. Среди шнурков – покинувший часть Надя.
.
От него все же пришло в часть письмо. Получил письмо Кувшин. Обычный конверт с тетрадным листком и вложенной черно-белой фоткой. На ней Надя - не Надя уже, а отъевшийся, с наглой ухмылкой солдат в боксёрских перчатках. Не узнать. На заднем фоне – горы. Служит он теперь на каком-то аэродроме. Кажется, в МинВодах. Служба непыльная, климат хороший. Письмо Кувшин никому не показал. Пробовали забрать силой – не нашли. Так и не узнали подробностей. Но фотография обошла всю казарму.
- Наглядный пример, как место красит человека, - ухмыльнулся зашедший по такому поводу к нам Череп. – Этот своим душкам ещё даст просраться.
Череп редко когда ошибается.


***
Затяжная снежная зима нехотя идёт на убыль.
Пару раз были совсем уже весенние оттепели. С крыш казарм свисают устрашающего вида сосульки. Их дневальные сбивают швабрами, высовываясь из окна. Глыбы льда разбиваются об асфальт, брызгая крошевом.
Проседают некогда идеальные, выровненные по веревке сугробы в форме “гробиков”.
Те бетонные чушки, которые таскал я, выпучив глаза и обливаясь потом, выкладывая поребрик, за время зимы растрескались и покрошились, от ударов скребков и ломов.
Снова облупились звёзды на въездных воротах. Опять барахлит связь с «нулёвкой» - постом между частью и городком.
Описывать события последних месяцев службы – дело неблагодарное. Событий особых нет. А если и есть – то давно уже не события. Серая рутина мёрзлых будней. Тупость. Скука.
Даже происшедшее чэпэ – смерть в роте “мазуты” солдата Довганя – затронуло мало.
Пусть шакалы волнуются. Те действительно напуганы – бегают с журналами по технике безопасности. Заставляют всех расписываться за какой-то инструктаж. Всем срочно оформили “допуска” к работе с электричеством. Даже мне, путающему “плюсы” и “минусы” у батареек. Теперь я - электрик.
У Довганя допуска не было. Он полез в котельной чинить провода и взялся рукой за что-то не то. Полез не сам – по приказу. Разряд пробил его наискось – через правую руку в левую ногу. Да так, что подошва кирзача задымила. Мгновенно умер.
“Досрочный дембель”. Полгода не дослужил.

Но даже об этом поговорили пару дней, и то – вяло как-то.
Все мысли – о доме.
Каким я вернусь. Что делать буду.
Появилось много свободного времени. Ни альбом, ни парадку делать не собираюсь. Почти никто из москвичей этим не занимается.
Пытаюсь занять себя чтением – любимым занятием до службы. Перечитал от скуки всего Достоевского – в полковой библиотеке целых десять томов собрания сочинений. Никогда не любил Фёдора Михайловича. Хоть и приходилось отвечать на билеты по нему, в той, прошлой жизни.
“Записки из Мёртвого дома” выучил почти наизусть. Читаю в нарядах, вечерами перед отбоем. Натыкаюсь на пугающие места книги. Которых не замечал на гражданке.
Не касались они меня.

“Кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже поневоле делается как-то не властен в своих ощущениях. Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается, наконец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть и отупеть от привычки до степени зверя”.

Если чудеса и преображения случаются, то не с нами. И не у нас.
Очень хотел бы сказать, что после прочтения книги стал другим. Что-то осознал. Чему-то ужаснулся. В чём-то раскаялся.
Это было бы красиво, литературно.
Но было бы неправдой.

Всё, что хочу – домой. Убраться отсюда навсегда.
Всё в части знакомо. Всё обрыдло. От всего воротит.
Аккорда дембельского у нас нет. Через день в караул, неделями, не сменяясь – на КПП. Какой тут аккорд...
“Дробь-шестнадцать” на завтрак. Комок серых макарон “по-флотски” на обед и неизменная гнилая мойва на ужин.
Кормят так херово, что во время стодневки, наплевав на “традиции”, решили масло своё не отдавать. Пайка – единственное, что можно есть.
Если выдают варёное яйцо – сразу же делается “солдатское пирожное”, как назывет его Паша Секс.
Извлекается желток и смешивается в алюминиевом блюдце из-под пайки с размоченными в чае кусками сахара и кругляшом масла. До кашеобразного состояния. Полученый “крем” намазывается на кусок белого хлеба, накрывается другим. Откусывая, почему-то всегда закрываешь глаза.

В караулке висит прибитая к потолку портняжная лента. Каждый день от неё отрезается очередной сантиметр.
Давно уже выгнали полотенцами зиму из казармы, а весна всё не спешит.
Взгляд у всех какой-то тусклый, оловянный.
Ждём приказ.

***

Курим в сушилке.
Окно, несмотря на хмурое утро, распахнуто. Табачный дым тянется, ползёт наружу извилистыми линиями.
Сижу на подоконнике, вполоборота к остальным, и время от времени стряхиваю пепел за окно. Мне видна жестяная крыша нашей с ротой МТО курилки, чуть поодаль – потемневший уже слегка щит с изображением “Бурана” – гордости нашего рода войск, российского “шаттла”.
Я помню, что Вовка Чурюкин начал рисовать этот щит ещё в карантине, грунтуя и разлиновывая огромный прямоугольник железа. Заканчивал он его уже в роте “букварей” – вон их казарма, за тонкими берёзовыми стволами.
Вовка уходит на дембель в следующей партии, через три дня.
К началу мая из наших не останется здесь никого.
Не верится, что это – мой последний день в части. Какой там день – последние часы!

Три дня назад уехал в свои Ливны Паша Секс. Уволили его ещё раньше, но Паша завис в гостинице военгородка, ожидая земляков. Из Питера привозил каждый вечер водяру и звонил нам с КПП.
От водки наутро трещала голова. Лежали на койках, накрывшись с головой. Молодые приносили с завтрака пайки. К обеду мы просыпались, съедали пайку и шарились по казарме. Вечером опять звонил Секс...

Ну вот и конец всему этому.
Через двадцать минут мы должны быть в кабинете начальника штаба, на инструктаже. Вручение воинских проездных билетов и осмотр внешнего вида.

Хохлы сидят в самых обычных парадках.
Другие, настоящие, дембельские – заныканы в укромном месте где-то в военгородке. Скорее всего в чипке, у буфетчицы Любы.
Люба, добрая и толстая тётка лет пятидесяти, совершенно бескорыстно предоставляет “мальчишкам”, как она нас называет, свою кладовку.

Непременный атрибут дембеля – кожаный чемодан-“дипломат”. Худенький Мишаня Гончаров сидит прямо на нём, слегка раскачиваясь в стороны. Более солидные Кица и Костюк держат дипломаты на коленях.
Мишаня, закуривая по-новой, искоса поглядывает на меня. Наконец, не выдерживает:
- И тебе не западло вот в таком виде на дембель ехать?

На мне – шинель, которую относил обе зимы. Левая пола вытерта до рыжей проплешины ножнами штык-ножа.
Ремень простой, “деревянный”, правда, расслоённый мной ещё год назад. “Кожан” я отдал Кувшину - на днях он станет “черпаком”, тогда и наденет.
Под шинелью у меня самое обыкновенное пэ-ша с одним-единственным значком – синим “бегунком” .
На ногах – приличные ещё, не в конец разбитые сапоги, не кирза даже, а юфть. Привезённые старшиной под Новый год с какого-то склада в Питере. До этого я полтора года отходил в тех самых, в карантине выданных кирзачах. Мой сорок восьмой размер не ходовой, замены найти оказалось не просто. Во что превратились те, первые сапоги – смешно вспоминать. Разве что верёвочкой подошву не подвязывал...
Дипломата у меня нет. Всё добро – мыльно-рыльные принадлежности, полотенце и пара книг, - уложено в обычный, затасканный слегка вещмешок. Его я выменял на значок “Отличника” у каптёрщика “букварей”.
Сообщение # 63. Отправлено: 06.12.2009 - 06:10:02

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Думаю, что ответить.
- То есть, как чмо я домой еду, ты считаешь? – спрашиваю Мишаню и спрыгиваю с подоконника.
Тот делает вид, что не услышал и заговаривает о чём-то с Костюком.

В сушилку заходит дежурный по роте, сержант Миша Нархов. Штык-нож болтается у него где-то возле колен. Головного убора нет, в руке – кружка с чаем. Нархов нашего призыва, но ротный связистов с увольнением “мандавох” затягивает.
Мише скучно. Во всей внешности сержанта читается только одно – “посмотрите, как я заебался”.
Миша известен своим коронным портняжным “номером” этой зимой. На выданном нам пэша пять пуговиц со звездой. Бляхе ремня полагается быть между четвёртой и пятой, нижней. Миша не поленился вырезать и обтачать шестую петлю и пришить ещё одну пуговицу. Пересчитывать пуговицы никому в голову не пришло. Несколько месяцев он спокойно носил ремень бляхой книзу, но формально – над последней пуговицей. Пока матёрый старшина всё же не заподозрил подвоха и не пересчитал пуговицы. Миша не учёл мелочи – нижняя пуговица у старого стирается бляхой до серого цвета. Она же у него было новая, золотистая.

Мы с Мишей в приятельских отношениях. Угощаю его сигаретой, и он, попеременно затягиваясь и шумно отхлёбывая чай, принимается расхаживать по сушилке. На одном из крюков, вделанных в бетонный потолок, висят чьи-то постиранные брюки пэ-ша. Когда Нархов проходит под ними, влажные лямки задевают его голову. Сержант недовольно кривится и снова марширует от окна к двери, время от времени выглядывая к дневальному.

- Ну что, бойцы, - останавливается Нархов, наконец, возле хохлов. – При параде домой едем, а? После штаба – бегом к Любке?
Хохлы степенно улыбаются.
- Мы-то домой, а ты здесь вешайся! – огрызается Гончаров и кивает на меня: - Ты, вон, как этот вот поедешь, тоже небось…
- А что! - веселится Нархов. – Может, и поеду! Хули – альбома нет, впадлу было делать. Парадку тоже ни хуя не приготовил ещё… Слушай, Бурый, а ты правда, что ли, в генеральской фуре дембельнуться собрался?
- Тебе не похую? – злится уже всерьёз Гончаров. – В чём хочу, в том и еду!..

Нархов снова ходит туда-сюда. Штрипки брюк опять задевают его лицо.
- Какая падла тут сушится? – с искренним возмущением Нархов разглядывает висящие над ним брюки. – Нашли место, бля…
Смеясь, напоминаю ему о прибалте Регнере, получившем от дневальных за то, что посрал в начищенном сортире.
- Ту-уртоо-оом! – легко соглашается Нархов. – А ничего не поделать. С кем служим… - кивает он на хохлов и Гончарова. – Как на гражданке жить после – не представляю! Ты адрес мой не проеби. Хотя я в Москве чаще бываю. Скоро затусимся по-полной!
Нархов в очередной раз цепляется головой за брюки и, выпучив глаза, орёт в сторону двери:
- Дневальный!!! Дневальный, ёб твою мать!
В дверь суётся испуганная голова бойца.
- Ножницы мне! – приказывает сержант. – И табуретку!
Не проходит и минуты, как всё доставлено.
Миша залезает на табуретку, и вытащив от усердия кончик языка, собственноручно обрезает обе брючины по колено.
Слезает, возвращает инструмент расторопному дневальному и удовлетворённо цокает языком:
- Ну совсем другое дело!
Снова расхаживает по сушилке. Проходя под укороченными брюками, задирает голову и довольно улыбается.
- Миш, это чьи? – спрашиваю я.
- А я ебу… Да мне по хую... – сержант вскидывает руку и смотрит на часы: - Чего расселись? Домой не хотите? Ну щас тогда я вместо вас поеду! А ты, Кица, на, подежурь, подмени меня!
Нархов делает вид, что стягивает с рукава повязку дежурного.
Кица вздрагивает и торопливо поднимается.
Нархов заливисто смеётся.
Мы с ним крепко обнимаемся и хлопаем друг друга по плечам.
- Ну, давай!
- И тебе тоже! Давай!

***
Инструктаж. Получение военников и проездных. КПП.
В кунге связистов доезжаем до Токсово. Провожающие нас лейтёхи предлагают по пивку у киоска. Неожиданно холодает и начинает валить снег. Лейтёхи оба в бушлатах, им тепло. Я в шинели, мне тоже нормально. На хохлов и Гончара в их парадках смешно смотреть – синие губы прыгают по краю кружки. Не лезет в них ледяное пиво.
- Чё-то жарко, бля, - отдуваюсь, расстёгиваю пару крючков и отворачиваю лацканы шинели. – Тебе как, Мишань?- заботливо спрашиваю Гончарова.
Мишаня беззвучно матерится.
Кица заботливо прикрывает кружку ладонью, сердито поглядывая на небо.
Костюк смахивает с фуражки снег.
От пива нас начинает колотить дрожь, даже меня и лейтёх.
Закуриваем в надежде согреться. Хуй на-ны.
Вот тебе и апрель.
- Да ладно, дембель ведь, дома девки согреют! – говорит один из лейтёх, Вечеркин.
Мишаня вполголоса бубнит:
- Д-д-дембель-хуембель, д-дома-хуёма, согреют-хуеют... Когда вы съебёте-то...

Лейтёхи, наконец, сваливают на кунге обратно в Лехтуси. Мишаня и хохлы бредут к остановке рейсовых. Ближайший автобус в сторону части будет минут через сорок. Электричка на Питер – через пять.
- Поехали, - говорю им. – Два года ждали, дни считали. Хули вам эта парадка сдалась, папуасы, бля. Поехали в город.
Хохлы с сочувствием смотрят на меня.
У Кицы, я знаю, в чипке спрятаны сапоги со шнурками. У Костюка – комплектов десять белья, спизженых ещё зимой и парадка с аксельбантом.
Про Мишаню и говорить нечего. Генеральская фуражка – чистая правда.
Вот наши дороги и расходятся.
Жмём руки, обнимаемся.
Бегу на платформу.
Снег прекращает идти и неожиданно выглядывает солнце. Весна, весна, как бы там ни было. Весна, дембель. Домой.
Подъезжает электричка, с шипением раскрываются двери. Не оглядываясь, захожу. Пшшшихххх... Дёрг. Лязг. Поехали.
Всю дорогу до Питера стою в холодном тамбуре и курю беспрестанно, одну за одной, до горечи на языке. Вглядываюсь в серый пейзаж за мутным окном. Он ничуть не изменился за эти два года.
Изменился ли я?..
Не важно. Пока – не важно.
Домой, домой, домой.

***
Поезд мой в двадцать два сорок. Сейчас около двенадцати дня, и я стою, сильно пьяный, на Дворцовом мосту в ожидании выстрела пушки. Нева безо льда, жутковато-свинцовая, медленно ворочает своим холодным телом. Я выбрасываю в воду допитую “чекушку”. Всплеска почти не видать. Слева от меня шпиль Петропавловки и её уныло-желтые стены, точь-в-точь как у нашей казармы. Ветер пытается сорвать с меня фуражку. По небу, торопясь и обгоняя друг друга, летят тяжёлые облака, на ходу превращаясь в медведей, слонов, ботинки и носатых старух.
Качается на волнах маленький катер, попеременно задирая то нос, то корму.
Почти неподвижно висят в воздухе грязные чайки. Неожиданно резко уходят вниз и в сторону.
Свежо.
Медь, латунь, олово, свинец – цвета Питера. Военные цвета.
Зачем-то снимаю фуражку и подкидываю вверх..
Ветер подхватывает её, швыряет туда-сюда и забрасывает куда-то под мост.
Мысль о патрулях даже не приходит в мою счастливую голову.
Вдыхаю полной грудью тугой, наполненный ветром воздух Невы.
- Ветер свободы, - пьяно и торжественно говорю сам себе. – Прощай, армейка, бля. Прощай. Здравствуй, гражданка!
Выстрела пушки я почему-то не слышу.


Я ещё не знаю, что через год с небольшим, серым октябрьским утром, буду бежать от Останкино, и то, что было предназначено мне, пройдёт чуть в стороне и наделает дыр в киоске “Союзпечати”.
Ещё не знаю, что буду годами скитаться по съёмным углам, пытаться закончить универ и шарашиться по стрёмным конторам то грузчиком, то охранником, то рубщиком мяса...
Ещё не знаю, что буду валяться мертвецки пьяным в сильный мороз возле дома бывшей жены, и если бы не какая-то спешащая по утру в магазин старуха, что вызовет “скорую”...
Ещё не знаю, что увижу разные города и страны. В одной из них меня глухой ночью на промерзшей улице чуть не убьёт компания негров.
Ещё не знаю...
Ещё не знаю...

Я молод, счастлив и пьян. Вся жизнь – впереди.
Я еду домой.
Домой, домой, домой.
Сообщение # 64. Отправлено: 06.12.2009 - 06:10:31

Жорж

ЛС

гость
Мда... Вот она, правда жизни.
Я осенью 92-го призвался.
Был ещё нюанс, здесь неупомянутый: мы были вторыми полуторагодичниками.
Дедушки злые были... :)
Сообщение # 65. Отправлено: 12.12.2009 - 21:15:33

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
у меня папа тоже попал в переломный период: тогда с трёх лет службы переходили на два. Так вот: он служил в последнем трёхгодичном призыве. Их даже на полгода отселили в тайгу, шестерых "дедов", они там лес готовили для страны. Это чтобы они не поубивали других дедов, двухгодичных. Кста, оттуда и пошла дедовщина
Сообщение # 66. Отправлено: 12.12.2009 - 21:38:13

Жорж

ЛС

гость
Я так понял, это полная версия?
Пробежался отрывочно по первоисточнику (найти его легко и без обращения в личку ), вроде бы всё то же.
Блин, не люблю эту всю фигню вспоминать, а оторваться не мог... Хорошо написано. А главное - узнаваемо.
Сообщение # 67. Отправлено: 12.12.2009 - 22:11:45

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
эту версию я копировл в 2007 году с Удава по частям... Сейчас в сети много урезанных автором вариантов. Книжку-то нужно продавать
Удачных ему продаж, конечно
Сообщение # 68. Отправлено: 13.12.2009 - 09:03:01

Бурый

писатель



Тем создано: 258
Сообщений: 2770
Репутация: 2770 -+
Предупреждения: 1
Уффф... Осилил... Слава богу, в армию не попал - из института не выперли, хотя удержался там на волоске . Имел шансы туда загреметь чуть позже автора мемуаров - в 1993 - 1994гг.

Мемуары очень понравились, написано ярко и жизненно. Единственный нюанс: он попал туда в очень интересный период, фактически ушёл служить в армию одной страны, а вернулся из армии другой страны. Там было написано про переломный момент, но как-то маловато. Я считаю, что на этом нужно было сконцентрировать внимание.
Сообщение # 69. Отправлено: 08.01.2010 - 23:54:51

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
А на что там концентрировать-то? Я был в армии раньше. ещё до начала перестройки. Ну и что? Автором нарисована (в сгущённых красках, конечно) очень знакомая картинка. Это - сборник всех мифов и реальных заморочек армейских мудрецов. Историческая книга, за то и ценна. А перемены в армии начались значительно позже. Это когда возросла роль комитетов солдатских матерей, когда они стали кормить своих чад титькой до возраста "деда", а сыночки начали звонить домой по нескольку раз в день по мобилке.
Сообщение # 70. Отправлено: 09.01.2010 - 17:03:47
Страницы:  1 ... 4  5  6  7  8  
Сообщение
Имя E-mail
Сообщение

Для вставки имени, кликните на точку рядом с ним.

Смайлики:

Ещё смайлы
         
Защитный код: (введите число, указанное на картинке)
   

2008-2020©PROZAru.com
Powered by WR-Forum©