Перейти на ProzaRu.com Проза-форум: общение без ограничения
Пишите, общайтесь, задавайте вопросы.
Предполагаемые темы: проза, литература, стихи, непризнанные авторы и т.д.
 Поиск    Участники
Сегодня: 30.03.2020 - 04:01:55.
   Проза-форум: общение без ограничения -> Архив -> Армейские
Автор Сообщение

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Часа через два молдавану всё же надоело таскаться за нами.
- Чтоб к моему приходу все мешки были полные! – пинает он согнувшегося Костюка. Тот, пытаясь удержаться, по локти увязает в мокром мху.
Соломон уходит на поиски своих дружков.
Череп и я сбрасываем с себя вещмешки и валимся спинами на кочки. Костюк пугливо оглядывается и продолжает щипать ягоды. Хорошо, что с нами он, а не Гитлер-Сахнюк. Тот бы стал визжать, что надо собрать норму, одному ему не справиться, и что мы его подставляем.
Я чувствую, как ткань гимнастёрки пропитывается влагой и приятно холодит спину. “А если удастся заболеть, будет совсем хорошо. Воспалением лёгких, хотя бы…”- мечтательно думаю я.
Череп лежит рядом, закрыв глаза. Губы сжаты в полоску. Лицо бледное-бледное.
Солнца как не было, так и нет. Мокрая дрянь кругом. На мне, подо мной, надо мной.
Бля, только бы завтра в наряд попасть. Хоть караул, хоть КПП… Только не на клюкву эту ёбаную. Я же умру тут… Я уже умираю…
Нас расталкивает Костюк.
Издалека доносится сигнал сбора – протяжно гудит автобус.
Норму мы не собрали.

Излюбленный приём Соломона – поставить по стойке смирно и с разбега, как по футбольному мячу, заехать сапогом по голени. “ Не дай божэ” попытаешься отскочить.
Голени у нас распухли так, что не пролазили в голенища.
Костюка жалко, ему-то за что.
Но молчал Сашко, ни словом не попрекнул нас.

Возили взвод на клюкву целую неделю.
Соломон теперь на болоте не отходит ни на шаг. Упросил Бороду в наряды меня и Черепа не ставить. Вооружился толстым дрыном (“глубину промеривать” – объяснил Воронцову) и чуть что, пускал его в ход.
- Я вас, блядь, сгною тут на хуй! – в мутных карих глазах плавает животная злоба.
Костюк вздрагивает и рассыпает ягоды.
Мы с Черепом Соломону верим.
Он нас здесь сгноит.

Или мы его.

Вечером пятого дня подходит Череп:
- Разговор есть. Пойдём в сушилку.
Среди воняющих прелой ватой бушлатов, в свете тусклой лампы, происходит торопливый деловой разговор. Уединиться бойцам непросто, каждая минута на счету.
Начинает Череп:
- Завтра снова повезут. Я – всё, пиздец. Больше не могу.
- Саня, я уже давно пиздец как не могу. Сам себе удивляюсь, что ещё ползаю...
Череп смотрит пристально.
- Не тяни, - говорю ему. – В первый день ещё надо было…
Череп не отводит взгляда:
- Мы об одном и том же говорим?
- Думаю, да.
Кто-то из роты связи заходит в сушилку и долго возится среди сапог. Нам приходится делать вид, что развешиваем бушлаты. Я замечаю, как дрожат мои руки. Наконец “мандавоха” находит свои кирзачи и уходит.
- Только надо без следов, - продолжаю я.
Череп думает.
- Болото – лучшее место. Мордой в воду его, придавим оба сверху, подержим, - Череп до хруста сжимает пальцы. – И пиздец ему… Упал, захлебнулся...
“Очнулся – гипс”, - выплывает откуда-то никулинское, и я произношу это вслух.
Мы нервно ржём и заметно успокаиваемся. Мандраж отходит. Остаётся отчаянная решимость.
- Жаль, болото не топкое. Хотя можно место найти. Или под мох его...
- Подо мхом найдут быстро. Нужно к топи его вывести. Потом сказать, что ушёл, не видели его…
- С Костюком как быть? – неожиданно вспоминает Череп. – Если сдаст?
- Не сдаст. Он в наряде завтра, Секса меняет. К Сексу маманя приехала, завтра в гостиницу Ворон его пускает.
- Ну, значит, сам Бог велел, - заключает Череп.

Дверь сушилки распахивается и на пороге появляется Борода.
Мы замираем.
- Вот они где, родимые! И хули мы тут делаем? – Борода слегка навеселе. - Так, ладно. Ты, Череп, пиздуй к букварям, к каптёрщику ихнему, Грищенко, знаешь? Я звонил ему. Возьмёшь дипломат и парадку у него, для Соломона. Ты, - тыкает в меня пальцем сержант, - осторожно, используя рельеф местности, летишь в кочегарку, к Грудкину, банщик который. Берёшь пузырь и приносишь сюда. Попадёшься – вешайся сразу.
Борода улыбается и снисходит до объяснений.
- В отпуск завтра Соломон едет.
Мы выбегаем из сушилки.
- Отвёл, значит, Бог, - говорю я у выхода Черепу, и мы разбегаемся.

***
Небо – сталь, свинец, олово. Солнце – редкое, тусклое – латунь, старая медь. Трава, побитая заморозками – грязное хаки. Чёрные корявые деревья – разбитые кирзачи. Земля – мокрая гнилая шинель.
В сортире холодно, вместо бумаги – рваные листы газеты. Читаю на одном из них: “В этом сезоне снова в моде стиль и цвета милитари...”
Ну до чего же они там, на гражданке, долбоёбы...

Уволились последние старики-осенники, опустели многие койки. Строй наш поредел сильно – людей мало, из нарядов не вылазят.
Особых послаблений пока не чувcтвуем. Как летали, так и продолжаем. Да и старые были, как оказалось, людьми спокойными. С сентября почти и не трогали нас.
Зато теперь разошлись вовсю черпаки, весенники.
Но появилось ощущения чего-то необычного, важного. Полгода за спиной – даже не верится.
Не только смена времени года. Кое-что поважнее.
Иерархическая лестница приходит в движение.
Этой ночью нас будут переводить в шнурки. Шнурков - в черпаки. Черпаков - в старые.
Со дня на день ожидается прибытие нового карантина - духов.

Происходит перевод так.
Нас поднимают где-то через час после отбоя и зовут в сортир.
Холодно, но мы лишь в трусах и майках. Как тогда, во время “присяги”.
Но перевод - дело совсем другое. Желанное.
Его проходят все, или почти все.
Больше всего последний месяц мы боялись, что за какую-нибудь провинность оставят без перевода. Тогда всё - ты чмо, последний человек, изгой. Любой может тобой помыкать.
Среди шнурковского призыва есть один такой - по кличке Опара, из “букварей”. Когда-то он уверовал в слова замполита о том, что необходимо докладывать обо всех случаях неуставщины, и тогда её возможно искоренить.
Доложил. Двое отправились на “дизель”, в дисбат.
Всю службу Опара проходил застёгнутый наглухо, бесправный и презираемый. Не слезал с полов - руки его были разъеты цыпками и постоянно гноились.
В глаза он никому не смотрел. Питался объедками с кухни.
Больше всего его гнобил свой же призыв.

У окна стоят Борода, Соломон, Подкова и Аркаша Быстрицкий, тоже черпак, прыщавый весь, с мордой мопса.
Вернее, они уже не черпаки. Старики.
Переводили их мы - били ниткой по положенной на задницу подушке восемнадцать раз и орали со всей дури: “Дедушке больно!”
Теперь их черёд. Но порядок иной.
- Кто первый? - щёлкает в воздухе ремнём Борода.
Блядь, страшно.
- Кирзач, давай ты! - Соломон указывает на ряд умывальников.
Подхожу к умывальникам, вцепляюсь в одну из раковин и наклоняюсь.
- На, сунь в зубы, - Аркаша протягивает с подоконника пилотку.
Пилотка вся влажная и жёваная - до нас здесь переводили шнурков.
Мотаю головой.
Хуже всего ждать.
Смотрю в пожелтевшее нутро раковины и стараюсь не думать ни о чём.

Борода разбегается и...
- РАЗ!
Я ещё не успеваю почувствовать боль от ударившей меня бляхи...
- ДВА - это Соломон.
Блядь!
-ТРИ!- Аркашин голос.
Пиздец. Только половина!
- ЧЕТЫРЕ!
Хуй знает, кто это был. Пиздец. Пиздец. Пиздец.
Орать нельзя.
- ПЯТЬ!
Всё. Почти всё. Суки, давайте... Дёргаться нельзя. Нельзя.
Борода, сука, медлит, наслаждаясь моментом.
Разбегается.
- ШЕСТЬ!

Жмут руку. Пожать в ответ я не могу - пальцы свело, так за раковину цеплялся.
Кивком головы Борода отпускает меня, и, подволакивая ноги, я бегу в тамбур крыльца.
Дневальный у выхода, из “мандавох”, отрывается от газеты и понимающе ржёт.
В тамбуре темно. Стягиваю с себя трусы и прижимаю зад к холодному кирпичу.
Бля. Бля. Бля.
Я - шнурок.
Бля.
Сообщение # 31. Отправлено: 01.12.2009 - 21:13:07

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Влетает Кица и прилепляется к стене рядом со мной. Даже в темноте видно, какое у него белое лицо.
Меня начинает колотить смех:
- Кица, тебе по жопе кистенём молотить надо, чтоб почувствовал что-нибудь!
Кице не до шуток. Смотрит молча и зло.
- Не злись, ладно! - хлопаю его по плечу.
Холод здорово помогает, и когда к нам вбегает Гончаров, Кица вдруг начинает ржать.
Постепенно нами заполняется весь тамбур.
Мы гомоним и машем руками.
Входят старые.
- Э, э! Шнурки! Ну-ка, потише, бля! - Аркаша угощает нас куревом.
Борода объясняет правила:
- Теперь вы не бойцы. Шнурки. Звание не ахти какое, но заслуженное. В столовой и на работах можете расстёгивать крючок. За ремнём можете сделать складку - не как у нас, а поменьше. Поскромнее.
- Пока не придут новые бойцы, вы всё равно самые младшие. Придут во взвод молодые - вы за них отвечаете. Учите их всему, чему вас учили. Если молодой тормозит - пизды получаете оба. Самим пиздить бойцов вам не положено – если что, обращаться к нам. Особенно вы двое! - кивает на Черепа и меня Борода. - Гулю отмудохали, так он до сих пор вздрагивает, - подмигивает он Соломону.
- Кстати, - говорит Подкова. - Гулю в старые не перевели. За то, что ответ тогда не дал. До бойца свои же опустили. Вот так.

История та, хоть мы с Черепом никому не рассказывали, облетела всю часть и обросла слухами. На нас приходили посмотреть из других рот.
Одобряли далеко не все, даже наезжали. Но Борода нас отстоял.
Боялись в части нашего сержанта. Силы его, хитрости. Непредсказуемости его боялись.
Опасен был Борода, как медведь. Никогда не знаешь, что у него на уме.


Погода портится с каждым днём.
С ужасом думаю о предстоящей зиме. Она не за горами. Заморозки сильные уже. Трава под сапогами хрустит. Лёд в лужах не тает до обеда.
В казарме, по утрам особенно, колотун. За ночь по нескольку раз в сортир бегаешь отлить. Вылезать из худо-бедно нагретой койки не хочется, но до подъёма не дотерпеть. На утреннем построении стоят, обхватив себя руками для тепла.
Правда, потом так загоняют с зарядкой и уборкой, что вспотеешь не раз. Особенно хреново, когда в казарме Соломон и Аркаша. Большие любители накидать окурков и объедков под койки, а поутру устроить “зачёт по плаванию”.

Перешли на зимнюю форму одежды. Получили полушерстяную форму – “пэша”, кальсоны с нательной рубахой, байковые портянки, шинели и шапки. Новые шапки у нас отобрали, выдав взамен старьё. На моей шапке, с внутренней стороны, аж четыре клейма с номерами воинских билетов. Значит, шапке лет восемь. Засалена и выношена до предела.
Надеть её не решился. Спустился в роту МТО и – удача! – подрезал у них в сушилке почти новую, с одним лишь клеймом. Ловко переправил, аж улыбался от счастья.
Немного совсем надо человеку, подумал ещё.

Старые носят шапки “кирпичиком”. Уши у такой шапки подрезаются и пришиваются к друг другу. Ничего торчать не должно. Все отгибающиеся части головного убора плотно сшиваются.
Затем шапка надевается на специально изготовленный из фанеры куб и долго, тщательно отпаривается утюгом. Приобретает квадратную форму.
Носится с шиком, на затылке.
Правда, по морозу в такой шапке разве что от казармы до столовой ходить.
А им больше никуда и не надо.

Клеймим спичкой, обмоченной в хлорном растворе, подкладку шинелей и рукавицы.

- Шинель - это великое изобретение человечества! - говорит нам Колбаса.
Колбаса недавно получил лычки младшего, и теперь командует взводом на пару с Бородой. Больше он у него на побегушках не служит.
- Чем же великое? - спрашивает Череп.
- В гармонии с природой - летом в ней жарко, зимой - холодно!

Старые поддевают под пэша вшивники - вязаные безрукавки или свитера.
Нам они ещё не положены.
- Хуйня! - говорит Череп. - Полгода прошли, и ещё полгода пройдут. Там и возьмём своё.
Я и не сомневаюсь. Уж Череп своё возьмёт.

В начале ноября привезли первую партию пополнения. Человек тридцать с Украины и Подмосковья.
Поселили их в той же казарме, где проходили карантин мы. Только командовали ими другие - Рыцк и Зуб ушли на дембель.
А вот офицеры были те же - Щеглов и Цейс.
Выглядели духи испуганно. Неужели и мы так же, полгода назад?
Когда их вели в столовую, из курилок и окон им орали:
- Ду-у-у-ухи-и-и! Вешайте-е-есь!

Особенно усердствовали вчерашние шнурки. Свежие черпаки. Самый злой народ – до хуя прослужили, до хуя ещё осталось.
Нам орать не положено. Но слушали крики мы с удовольствием.
Только так и выживешь - сознавая, что кто-то бесправней тебя.

Выпал первый снег.
Дни совсем короткие стали. Всё вокруг серо-белое, неживое словно. Солнца недели две не видать уже.
Первый снег не растаял, как ожидалось, а плотно укрыл всё вокруг.
Теперь забот прибавилось - утром расчистка территории, потом, в наряде - почти сутки скоблишь снеговой лопатой плац.
Падаешь в короткий сон-забытье на пару часов и даже там, во сне, перед глазами бесконечные дорожки и плац, и всё чистишь и чистишь, и скребешь лопатой по заснеженному асфальту...

- Россия - богатейшая страна в мире! И снег - наше основное богатство! - любит говорить Воронцов. – А ну, съебали собирать Родине в закрома!

Раз, в наряде по штабу, под утро почти, закончил расчистку плаца.
Снег шёл весь вечер и всю ночь. Не шёл даже, а хуячил. Валился с неба с каким-то остервенением. Только закончишь чистить подъездную дорогу - бежишь разгребать плац. Закончишь с плацем - а дорогу словно и не чистил. Снег тяжёлый, мокрый. Сраная, сырая оттепель. Уж лучше мороз – снег как пудра тогда.
И вот рассветает. Небо расчищается.
Перекур.
Вдруг со стороны складов - собачий лай.
Ближе и ближе.
Несколько собак - у столовой их всегда целая свора ошивается - гонят прямо на меня зайца.
Никакой он не ушастый и совсем не зимне-белый – раньше я зайца видел только по телику и на картинках – а просто грязная и серая зверюшка с нелепо длинными задними лапами. Но заяц есть заяц. Дичь. Мясо.
Хватаю лопату и приготавливаюсь.
Заяц видит меня, замершего у него на пути, и, взметая снег, разворачивается.
А бежать некуда.
С одной стороны - собаки, с другой - я. Оба хуже, как говорится.
А по бокам высоченные сугробы трапецивидной формы - “гробики”. Мною возведённые.
Заяц вновь поворачивается ко мне. Почему-то прыгать через “гробики” не решается.
Смотрит на меня несколько секунд. Отчетливо видна его морда.
Отхожу на три шага.
- Беги! - вдруг ору ему.
Пробежал от меня в полуметре.
Собак, за ним бросившихся, я шуганул лопатой.

По субботам, вместо “Смерти Ивана Ильича” или “Судьбы человека” начали вдруг показывать цветные фильмы. Иногда даже зарубежные.
Крутили однажды американскую пляжную комедию. Девки холёные, почти голые. Пальмы. Океан.
В зале свист и гогот стоит.
Меня с сеанса вызывают в пищеносы. Одного. Я единственный из молодых не в наряде.

Затаскиваю термосы на столовскую гору, и останавливаюсь перевести дух.
Закуриваю “приму”. Оглядываюсь.
Луна. Мороз. Ели в снегу.
Какие тебе пальмы и море. Вон, царство льда кругом.
“Неужели где-то есть другой мир? Америка, например... Какая она? Как в кино? Вряд ли... Увижу ли я когда-нибудь это другое?” - я ещё раз оглядываюсь, и убеждаюсь в дикости самого предположения.
Ничего нет. Только вот это. Снег, шинель, и термоса с кашей.

Ровно через три года я буду стоять на берегу замёрзшего озера Мендоза, штат Висконсин, и курить безфильтровый “кэмэл”. Прихлёбывать из спрятанной в пакет бутылки мерзкую водку и грустно думать:
“Ну и хули? Вот ты и увидал... Та же жопа. Тот же холод...”

Но я ещё этого не знаю, и высадив “приму” до ожога пальцев, вздыхаю, подхватываю термоса, и, проваливаясь в снегу, бреду дальше.



Сообщение # 32. Отправлено: 01.12.2009 - 21:13:46

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Сообщение # 33. Отправлено: 01.12.2009 - 21:14:19

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
КИРЗА. Шнуровка (1)
аффтар: Кирзач



За неделю до Нового года у духов закончился карантин. Присягу принимали они в ангаре – прятались от непогоды. Ветер с Ладоги дует жуткий - пару раз видели, как через плац, визжа и кувыркаясь, летели собаки.
При ветре не особенно сильном у собак отрывается от земли лишь задняя часть и, ловко руля хвостом-парусом, они стремительно проносятся мимо, быстро, по-беличьи, перебирая передними лапами.
Нам приходится хуже – сдует с тебя шапку – бежишь за ней, пригибаясь, через весь плац, а перед лицом хлопают войлочные полы собственной шинели. Натыкаешься на такого же, как ты, бедолагу, схватившего что-то скачущее по снегу, и жмурясь от колючего крошева, орёшь на ветру, что это твоя, на хуй, шапка. Добавляешь про маму.
Получаешь за это руковицей в нос, бьёшь в ответ и вырываешь имущество из рук. Бежишь в строй.
Сапоги скользят по наледи, машешь руками для равновесия, но всё равно падаешь. На тебя наваливаются, но ты уже успел сбросить рукавицу и тыкаешь ему голым кулаком в то, что до морозов и ветров было лицом, а сейчас просто кусок мяса. Вскакиваешь, добавляешь сапогом и догоняешь едва различимый уже сквозь метель строй.
И только в казарме, стряхивая снег, замечаешь, что шапка-то и впрямь не твоя.

Во взвод к нам пришли семеро бойцов. Дождались мы всё-таки. Вот они, родимые.
Видеть новые лица непривычно. Все разглядывают их, как обезьян в зоопарке.
Выстроили бойцов шеренгой в коридоре. Ворон, здорово датый, представил им сержанта Бороду, навёл шороху в спальном расположении, вломил в “душу” дневальному и свалил.
Пакеты с едой, что привезли родители на присягу, конечно же, у бойцов отобрали. Нам, шнуркам, пара банок сгущёнки тоже перепала.

На душе – нехорошая, и оттого сладкая радость. Вот те, жизнь которых явно похуже твоей. Кто своим появлением изменил твоё положение.
Бойцы робко озираются, сутулясь. Не лица – бледные кляксы.
Из туалета, с полотенцем на плече, выходит только что побрившийся Вася Свищ.
Облик его ужасен. Лучшего кандидата на роль в фильме о Советской угрозе не найти. Грудная клетка - с полковой барабан. Нижняя челюсть - бульдозерный ковш.
Вася с любопытством разглядывает новобранцев. Те притихли и стоят, стараясь не встречаться с ним взглядом.
К Васе подбегает Борода. Делает испуганное лицо, хватает за плечи и уводит в сторону, приговаривая:
- Вася, не сегодня! Я тебя прошу, не сегодня! У людей присяга только прошла! Сегодня не бей никого, ладно? Зачем сразу людей калечить...
Бойцы сникают окончательно.
Окружающие начинают посмеиваться, потом уже, не сдерживаясь, ржут в полный голос.

Вася Свищ за всю службу дрался всего раз, с парнем своего призыва Уколовым. Да и то, драка та ещё была. Вся казарма сбежалась смотреть. Поддатый Уколов наскакивал на Васю как болонка на бегемота. Вася лишь выставлял руку и отмахивался от него ладонью. Уколов падал, тряс головой, но с пьяным упорством поднимался и лез снова.
Минут через двадцать выдохся и сдался.
- Вася, дал бы ему в рога разок, и всего делов! - сказал кто-то после их сражения.
Вася удивился:
- Рази можно?.. А убыв бы, тода шо?..

Никого из молодых Вася никогда и ни о чём не просил. Что нужно было, делал сам. Но и не вмешивался, когда кого-то шпыняли.
Самодостаточная единица - Василий Иванович Свищ.

Среди бойцов выделяется Арсен Суншев, кабардинец, призван из Подмосковья.
Сам Арсен ростом чуть больше метра, но фигура ладная, борцовская. Не заискивает, и не выёбывается. Весёлый и бесхитростный.
Мы с ним сдружились почти сразу. Я чуть не в два раза его выше.
- О, бля, Штепсель и Тарапунька пиздуют! - завидя нас вдвоём, острит взводный.

Мы, шнурки, знакомимся с бойцами. Ближайшие полгода нам шуршать вместе, причём вся черная работа ляжет на них. Правда, если что, отвечать придётся всем вместе.
Саню Белкина, спокойного коренастого парня, призвали из подмосковных Электроуглей. Забавное название, раньше не слышал о таком. Вообще, замечаю, что существенно расширил свои познания в географии.
Мищенко и Ткаченко хохлы, причем один обрусевший совершенно, другой, Ткач – полная деревенщина. Оба мелкие, узкоплечие,
Трое молдаван, низкорослых и кривоногих, из одного села, названия которого невозможно выговорить. Молдаван среди моего призыва не любит никто – спасибо Бороде и Соломону. “Вешайтесь, твари!” – первое, что говорит им при знакомстве Гончаров. Череп и вовсе замахивается кулаком. Но не бьёт – не положено. Молдаване испуганно жмурятся.

С уборкой стало значительно легче. Бойцы вскакивают утром и бегут за швабрами – опередить “мандавох” – инструмента на всех не хватает. Белка и Ткач под моим началом отправляются в военгородок на расчистку территории. Темень, холод, синий снег. Скрежет лопат. Всё как раньше, с той лишь разницей, что я не бегаю туда-сюда, а неспеша отбрасываю снег и даже успеваю покурить.
Молдаване таскают бачки в караул, моют там полы и расчищают снег под чутким руководством Черепа.
Никто из нас не собирается огрести от старых, поэтому ‘тормозить” бойцам не даём.

Жизнь налаживается.

В казарме процветает воровство.
Тащат друг у друга всё, что плохо лежит. Хлястики с шинелей, значки с кителей, кокарды с шапок снимают. Шарят по тумбочкам. Пропадают часы, конверты, тетради, ручки. Деньги, сигареты по ночам из карманов вытаскивают.
Из каптёрки целиком портфели и вещмешки исчезают. Каптёрщик лишь разводит руками. Несколько раз его били, но вора так и не нашли.
Дежурному по роте завели особый журнал. В нём ведётся опись сданных на ночное время денег и вещей. Желающие подходят перед отбоем и дежурный принимает на хранение.

В наряде. Иду на сон в казарму.
Морозец лёгкий. Воздух чистый, ключий. Тишина. Свежесть особая, ночная. Скоро утро. Под сапогами снег - скрип-скрип.
Поднимаюсь по лестнице, тяну на себя дверь казармы.
Натыкаюсь на стену тяжёлого, спёртого воздуха. В казарме сотня с лишним человек.
Четыре часа. Все спят.
Дневальный сонно вскидывает голову. Нехотя отрывает задницу от тумбочки. Гремит ключами, возится с железным ящиком, принимает на хранение штык-нож.
Вспоминаю, что у меня с собой целое богатство - двадцать рублей и две пачки “Космоса”. Но возиться со сдачей лень, мы с дневальным вовсю зеваем.
Время - пятый час, до подъёма всего ничего, и решаю оставить всё при себе. Спят же все. Да и светить лишний раз деньги и курево не хочется.
Раздеваюсь, ныряю в койку. Укрываюсь с головой двумя одеялами и шинелью. Согреваясь, уже почти засыпаю, как внутренний голос говорит: “Хотя бы под матрас сунь, раз сдавать не стал!”
Уже становится так тепло и уютно, что снова вылезать из койки нет сил.
“Да ладно, спят же все!” - отвечаю сам себе и проваливаюсь в короткий сон.
На подъёме, ощупывая пустые карманы, качаю головой и ругаюсь сам с собой.

***
За годы службы в лесном захолустье многие из офицеров спиваются или начинают чудить.
Начхим части капитан Рома Кушаков – метр шестьдесят ростом, копия разжалованного в капитаны Советской Армии императора Наполеона. Убеждённый трезвенник.
Офицеры Рому побаиваются.
Каждого встречного – когда офицеры, едва завидя Рому, стали разворачиваться и убегать, он перешёл на безответных солдат, - начхим хватает за пуговицу и принимается посвящать в “теорию жизни”.
Суть его идеи такова – нас окружает мир мёртвых. Покойники указывают, как нам жить. Мы слушаем музыку, написанную мертвецами, читаем их книги. Видим их на экране. Присваиваем их имена кораблям и народно-хозяйственным объектам. И умираем сами.
- А я не умру, - убеждённо шепчет капитан химической службы. – Не на того напали! Я просто так не дамся!
Прежде чем взяться за книгу, Кушаков дотошно выясняет, здравствует ли ещё автор. Незамедлительно изъял из казармы “букварей” пластинки “Кино”, не успела ещё страна понять, что Цоя больше нет и кина не будет...
С замполитом на почве своей теории капитан Кушаков имеет немало проблем – упрямо отказывается посещать собрания и не признаёт тезиса “Ленин жив!”
Если ему известно, что хотя бы один из артистов уже умер, о фильме он даже говорить не хочет.
- Только живых! Только живых! Живым – живое искусство!

Как-то вечером его жена звонит в санчасть и, рыдая в трубку, спрашиает, что делать. Капитан пятый час не выходит из ванной.
Прибежали, выломали дверь. Посиневшего от холодной воды капитана отправили на медицинском уазике в Питер.
Оказалось, через душ он обменивался энергией с инопланетянами.

Из людей попроще примечателен старший лейтенант Колесников, связист. Колесников часто остаётся ответственным за ночной распорядок в нашей казарме.
Мужик он неплохой, на мелкие нарушения смотрит сквозь пальцы. И покурить, и чай попить, и телевизор посмотреть – всё это им не запрещается. Нас, молодых, трогать не разрешает.

У Колесникова родился сын.
Несколько недель он отмечал своё отцовство, но в меру – не на службе и не позоря “высокого звания советскогофицера”.
В очередное его ночное дежурство по казарме старые нажарили картошки и пригласили старлея на поздний ужин.
- И вот представляете, гугукает, ручки тянет! – делится радостями отцовства Колесников. – Никогда не думал, что так зацепит меня... А Мишуньчик мой, как увидит меня, заулыбается сразу так, ножками засучит… Хорошо отцом быть, мужики!
- Да ну… - приподняв голову с подушки, вдруг хмыкает Патрушев. – На фиг нужно…
Старые в недоумении замирают.
- Это кто там такой умный? – подаёт голос один из них.
- Погодь, - кладёт ему руку на плечо Колесников, поднимаясь. – Чё сказал? – глаза старлея наливаются бешенством.
- Да не, я так… - Патрушев растерянно озирается. – Так просто…
Колесников уже нависает над над его койкой:
- Ты чё, падла такая, тут хмыкаешь? А, урод лопоухий?! Вста-а-ать!!! Сорок пять секунд – подъём!
Сообщение # 34. Отправлено: 06.12.2009 - 05:52:53

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Патрушев вскакивает и мечется среди одежды.
- Гнида! Залупа сраная!- старлей неожиданно бьёт его ногой в грудь.
Патрушев отлетает на соседние койки. Оттуда его выталкивают опять к старлею.
Тот добавляет ему кулаком в грудь.
- Товарищ лейтенант, да хуй с ним! – пробуют заступиться старые, но Колесникова уже несёт:
- Отбой! Отбой, бля, сказал! Всех касается! Сорок пять секунд! Чё непонятно?! Съебали по койкам все!!
Походив ещё минут пять по спальному помещению, Колесников, пнув на прощание дневального, уходит из казармы.
Ещё через пять минут “мандавохи” почти полным составом встают и окружают койку Патрушева…
Я помню, как скучал он уже в поезде по маме и бабушке, как рассказывал о приготовлении его бабушкой пшённой каши... И мне становится жаль парня до слёз...
Но сделать я ничего не могу.
Поэтому просто засыпаю.

Мы в наряде по КПП. Ночь. В литровой банке заваривается чай.
Радио выключено, надоело.
- Вот, смотри что есть! - жестом знатного бая Арсен вываливает на стол колоду карт.
Карты порнографические, цветные.
- Мой гарем! Каждый день новую! - Арсен делает характерный жест правой рукой. - Пока весь круг пройду - первая опять как новая! На месяц с лишним хватает!
От разглядывания картинок я прихожу в волнение.
- Слышь, Арсен, подари пару штук! Ты же ими всё равно не играешь. А в месяце ведь не тридцать шесть дней. Поделись с другом, а?
Арсен с минуту думает, забрав у меня колоду и тасуя её.
- Тебе, как другу, не жалко! Возьми три штуки! - протягивает карты обратно.
Я выбираю двух лесбиянок, потом пухлую блондинку и напоследок - нимфетку с коротким каре и острыми сисечками. Уже засовываю их под обложку военбилета, как Арсен вдруг просительно произносит:
- Слушай, вместо белой возьми других, пожалуйста, две штуки возьми! - и смущённо добавляет: - Любимая! Люблю вот её... Очень…

Со временем подаренные Арсеном красотки куда-то делись. Лесбиянок передал Димке Кольцову, тому, что исходил поллюциями на соседней койке в карантине. Другие то ли украдены были, то ли выпали где… И только худенькую девочку с козьей грудкой, бесстыдно раскинувшей голенастые ноги я бережно хранил всю службу.
Серые будни… Тупые, тягучие будни…
Не сдохнуть бы. Не озвереть. Не сойти с ума…

В роте МТО придумана новая шутка. Сортирная.
В сортире всегда кто-нибудь торчит. Кто стирается, кто бреется. Кто просто курит или на гитаре бренькает. Народу полно, так что шутника не найти потом.
Подкарауливается кто-нибудь из засевших в кабинке по большой нужде. Приносится швабра. Один конец её упирается в дверь кабинки, другой в край сливного отверстия в полу. Дверка заблокирована. Поджигают одновременно несколько листов газеты и через верх забрасывают их сидящему. Пока тот бьётся и орёт в тесном пространстве, тащут несколько вёдер воды и с воплем: “Пожар!” выливают их сверху на несчастного.
Быстро разбегаются и возвращаются к прежним занятиям. Особое удовольствие – наблюдать как наконец освободившийся мечется по казарме в поисках шутников.

Одно из развлечений в столовой - пришедшая первой рота быстро разбирает тарелки с тушёной капустой и сливает жир из них в проход между столами.
Когда запускается следующая рота, впереди со всех ног на раздачу несутся бойцы, чтобы успеть получить свою порцию и съесть её до того, как их начнут гонять за пайкой и горячим чаем.
Каменный пол, жёлтые разводы жира и подошвы кирзачей общего языка найти не могут. Даже просто стоять трудно, а уж если человек бежит...
Сначала, взмахнув руками и ногами, падают первые, на них, безуспешно тормозя, налетают следующие...
Подолгу ещё барахтаются на полу, пытаясь подняться.
От хохота в столовой звенят стёкла.

Жизнь – монотонная, тупая, от подъёма до отбоя, от завтрака до ужина, невылазно в нарядах, порождает забавы весьма специфические.
Только что прошёл ужин. Тихий, безветренный вечер.
Трое старых, обступив лежащую на асфальте эмалевую кружку, внимательно к чему-то прислушиваются. Лица серьёзные, как у врачей на операции.
Невольно остановился рядом.
Кружка издаёт отчётливый беспрерывный треск. Словно негромкие помехи в радиоэфире.
- Чё стал?! Слинял быстро! - шугнул меня один из троицы, оторвавшись от занятия.
Позже я узнал, что если обычную солдатскую кружку положить на бок и ударом каблука немного её смять, то эмаль внутри начинает трескаться сама по себе, и происходит это довольно долго.
Называется это дело “солдатская погремушка”

Вся жизнь наша солдатская вертится вокруг столовой.
Огромная, гулкая, шумная. С клубами пара, грохотом посуды и неизменным матом старшего по “дискотеке”. Наш взвод в наряд по столовой не ставят, лишь иногда, когда людей не хватает, кидают в помощь посудомойщикам.
Это и есть “дискотека”.
Мятые, гнутые алюминиевые тарелки. Исцарапанные тысячами ежедневно скребущих их ложек. На некоторых посудинах встречается штамп: “МО СССР 1952 г.”
- Антиквариат! – любуется такими Паша Секс. – Сталинская! Вот вещь, так вещь – сносу нет!
Объедки с тарелок сбрасываются в огромные баки для пищевых отходов. Затем посуда летит на мойку и со страшным грохотом падает в лохань с горячей водой. Голый по пояс в любое время года мойщик, он же “ди-джей”, едва различимый сквозь пар, тычет в лохань здоровенным веслом, преремешивая тарелки, поднимая их со дна на поверхность. Там их подхватывает второй “ди-джей”, в резиновых перчатках-раструбах и швыряет в соседнюю ванну, где их обдают струёй холодной воды из шланга.
“Помойка посуды” закончена. Теперь её можно сваливать на решётчатые подносы – сушку, и оттуда уже снова тащить на раздачу.
К мытью кружек подходят проще – кидают их в ванну, заполняют её водой до краёв, затем воду спускают.
Ложки моются аналогичным способом. Поэтому, выбрав из груды лежащих на подносе наименее грязную и жирную, ложку всё равно следует протереть внутренней стороной полы гимнастёрки. Или хотя бы платком.
Смотря что чище.

Одна из стен столовой украшена фотообоями с изображением горы. Череп утверждает, что это Фудзияма.
Так это, или не так, я не знаю. Меня в этой горе привлекает другое.
У самого её подножия неизвестным художником пририсовано грустное привидение в пилотке и сапогах. Весь склон горы утыкан флажками с цифрами от 1 до 12.
У флажка под номером “6” стоит, обливаясь потом, маленький человечек и в вытянутых перед собой ручках держит длинные шнурки. Глаза человечек скосил вниз, на свои сапоги, и вся его рожица выражает недоумение – на кой хер ему сдались эти шнурки.
На заснеженной вершине, у двенадцатого флажка, машет рукой человечек, опираясь на длинную ручку кухонного черпака. С другой стороны горы посередине склона сидит длиннобородый старичок и то ли рисует, то ли пишет что-то в лежащем на его коленях альбоме.
И наконец, в самом низу горы виден радостно сбегающий с неё молодец-удалец в парадной форме с аксельбантами. Чуть поодаль, явно другой рукой пририсован пассажирский вагон с надписью “ДМБ” и торчащей из окна по пояс голой девкой. Девка радостно улыбается и тянет к удальцу руки, в одной из которых огромная бутылка водки.
Каждый из нас, поедая пайку, ищет взглядом своё место на горе, оценивая уже пройденный и ещё оставшийся путь.

Когда в столовой появляются вилки и чайные ложки, а на обед давали котлеты, это верная примета - в часть пожаловала инспекция.

Особенно любит инспектировать нашу службу генерал Чичеватов.
Невысокий, кривоногий, с седым ёжиком волос под фуражкой, больше всего он походит на печально известного наркома Ежова. Злобные глазки его придирчиво буравят пространство.
“Чичевато последствиями” - бубнят под нос офицеры и стараются не попадаться ему на пути.
Чичеватов обожает заглядывать в сортиры, рыться в солдатских тумбочках и, подзывая какого-нибудь зазевавшегося бедолагу, проверять свежесть и толщину подшивы.
Если что-то кажется не так, лично отрывает подшиву и пересчитывает количество слоёв. Если больше двух - даёт трое суток губы, гауптвахты.
Если подшива оказывается в порядке, генерал не ленится пересчитывать стежки. Сверху их полагается иметь двенадцать, снизу - шесть и по бокам два.
За неправильные стежки, правда, не сажает, а лишь раздаёт наряды вне очереди.
Генерал, твою мать.
В столовой шарится с белым платком по углам.
Гуливер, начальник столовой, которому Чичеватов не достаёт и до груди, мрачно взирает на него из под полуприкрытых глаз и довольно внятно матерится.

Сообщение # 35. Отправлено: 06.12.2009 - 05:54:10

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
После очередного разноса, когда генерал наконец отбывает, Гуливер произносит что-нибудь вроде:
- Покатились глаза собачьи, золотыми звёздами в снег… Сука, бля…
Достаёт из шкафчика банку “шила”.
Патруль приводится в готовность. С детской площадки военгородка мамаши расхватывают детей.
- А-А-А-А-А-А-А-А!!! - страшно кричит через полчаса прапорщик, стоя в расстёгнутом кителе посреди городка. - Какая-то тля в лампасах! Меня! А-а-а-а-а-а-а-а!
Патруль с опаской наблюдает за ним из-за деревьев.
Надвигаются очередные “есенинские чтения”, “губа” приводится в готовность...

С куревом беда полная.
В стране ввели талоны. В чипок не привозят даже “Приму”.
Какое-то время стреляли у офицеров, но и у тех скоро всё вышло.
Кто-то додумался выломать доски из пола казармы. Там, под ними, оказались залежи закатившихся в щели бычков. Налетели на них, как голодающие Поволжья на хлеб.
Пробуем курить чай, сухие листья дуба.
Если где разживёшься целой сигаретой, выкурить её в одиночку не получится. Табачный дым чуют за километр, бегут на запах табунами.
“Оставишь!” - тянется десяток рук к тлеющему белому столбику.
Блядь, что такое со страной? Ни жратвы, ни даже курева…

Как комендантский взвод, нас иногда привлекают помогать вновь прибывшим офицерам с переездом.
Разгружаем контейнеры с вещами и таскаем в общежитие. Обычно на последний, пятый этаж.
По пути, конечно, вскрываем коробки, шарим по мешкам. Наворованное, продукты в основном, прячем под лестницей. Потом проносим в часть под бушлатами.
Никогда не знаешь ведь, отблагодарят тебя, или так, на халяву используют.
Иногда офицеры сами одаривают нас консервами, чаем или сигаретами. В такие минуты я всегда испытываю угрызения совести и хочу вернуть украденное. Но никогда не возвращаю
Некоторые наливают, грамм по сто, прижав палец к губам. Таких мы уважаем особенно.

Однажды тащили мебель, в том числе и пианино для дочки, новому зампотылу, подполковнику Банину. На пианино мы чуть не сдохли. Разделись до исподнего. Переносных ремней к нему нет. Поясницы с руками хрустят и трещат.
- Блядь, ну почему, как Свищ нужен, он всегда в наряде! - ною я на перекуре между первым и вторым этажом.

- Ребята, отблагодарю! - заговорщески подмигивает нам подполковник. - Я ж всё понимаю! В долгу не останусь. Будет сюрприз вам! Только между нами!
И так он подмигивает, что мы с Костюком решаем - не меньше пузыря нам обломится.
- Литруху, литруху нам он должен! Два пузыря, меньше не возьму! - хрипит скрывшийся почти за торцом проклятого инструмента Паша Секс.
Как лошади, чующие водопой, обретаем силы и втаскиваем всё-таки его бандуру на четвёртый этаж. Слава богу, ему выделили квартиру здесь. На пятом селят обычно лейтёх с капитанами.

- Садитесь, орлы! - Банин скидывает шинель, китель, снимает галстук. - Я сейчас!
Скрывается в комнате.
Мы сидим на узлах, переглядываемся и потираем руки. Если ещё и закусь хорошую организует, вообще мировой мужик, значит...
Выходит Банин.
На груди у него висит новенький баян.
Банин усаживается на стул перед нами. Растягивает меха.
- За то, что вы мне так помогли, ребята, давайте, я вам на баяне сыграю! У нас вся семья музыкальная! И жена, и дочка, и я вот увлекаюсь.
И минут сорок наяривает перед нами на баяне.
Потом пожимает руки и отправляет в казарму.

Паша Секс начинает материться ещё в подъезде, и до казармы ни разу не повторяется
А на следующий день мы ложку только двумя руками можем держать.


Шаэпешь.
Это слово надо произносить с эстонским акцентом, делая ударение на “а” и растягивая слоги - “шааээпешшь”.
Автор слова - эстонец Регнер.
Вернее, полунемец-полуэстонец. Каким чудом он попал к нам в часть - неизвестно. Вся подобная братия давно отказалась служить “у русских”. Этот же - служил.
Правда, недолго, всего полгода. Потом не выдержал и убежал на родину. Родина его обратно не выдала.
Пример Регнера оказался заразителен. Через полгода после него из части побежали молдаване. А ещё через полгода - хохлы-западэнцы.
Поначалу поднимали всех по тревоге, офицеры рыскали по трассе и райцентру.
Кого удавалось отловить – самим или с помощью питерских патрулей, - возвращали в часть, на губу. Но до дембеля их там не продержишь, гауптвахта переполнялась и бегунков становилось всё больше и больше.
Теперь лишь посылают телеграмму в военкомат - так, мол, и так, сообщаем, что покинул место службы призванный вами рядовой такой-то.
Те даже ответа не присылают.
Потому как заграницей стали.

Объект постоянных насмешек и издевательств, Регнер по-русски говорил с большим трудом. Был флегматичен и немногословен.
Обходился в основном двумя - “туртоом” и “шаэпешь”.
Если с первым было понятно – дурдом, он и в Африке дурдом, то второе слово вызывало всеобщий интерес.
Регнер уверял, что оно русское, и “отчен хароошее”.
Ко мне Регнер относился тепло, после того, как я спас его от двух дневальных-хохлов.
Он имел неосторожность сходить по-большому в только что вымытое “очко”, чем просто взбесил дневальных.
На побои прибалт реагировал недоумённым вздрагиванием и повторял, как зацикленный: “Яа тсыфилисофаный шелафек! Кте мне сраать ищио?”
Мне удалось оттащить от него хохлов и Регнер, преданно глядя, объявил мне, что я, хоть и русский, - шаэпешь.
Когда его угощали, особенно сгущёнкой, Регнер чуть не плакал от радости, и, крутя банку в руках, приговаривал: “Этоо - о, этоо шаэпешь!”
- Ребята! - сказал однажды кто-то проницательный. - Да, по-моему, это он наше “заебись” так говорит!..
Спросили прибалта.
Тот закивал головой: “Та, шаэпешь - этоо оотчен хаарошоо! Шаэпешь!”
Жаль, что он сбежал. Хороший, в общем-то, парень. Хоть и прибалт.

Одна из обожаемых всеми телепередач – “Утренняя гимнастика и аэробика”.
Набиваемся в ленинскую комнату и таращим глаза на девчонок в обтягивающих одеждах.
У каждого - своя любимица. Знаем всех по именам. До хрипоты спорим, чья лучше. “Ебливее”, как говорят. У какой из девчонок рот более рабочий, обсуждаем. Кто ногу в сторону лучше отводит...
Дебаты жаркие. Защищают своих, высмеивают чужих. Когда на экране появлялся парень, дружно орут: “Пидор!!”
Наверное, в отместку за то, что он там, а мы – здесь.
Девчонки в “аэробике” на загляденье. Спортивные, грудасто-бедрастые...
Но у самого моего сердца, рядом с комсомольским и военным билетами, лежит распахнувшая своё сокровенное худенькая брюнетка, вызволенная мной из суншевского гарема.
Её я не собираюсь делить ни с кем.
И уже без усмешки вспоминаю просьбу Арсена оставить ему блондинку, любимую…

О своих подругах, тех, что на гражданке, больше молчат.
Обсуждать их, делиться подробностями - не принято. Не каждому даже показывается фотография.
Их письма носятся в нагрудном кармане. В отличии от писем родителей и друзей – те хранятся в тумбочке.
Им посвящяются трогательные и неумелые четверостишия в дембельских альбомах:


Привет из мест, где нет невест,
Где звёзды достают руками,
Где девушек считают за богинь,
И видим мы их только на экране


Иногда кто-нибудь начинает вспоминать, как и в каких позах он имел свою бабу. Слушают такого с удовольствием, поухивая и подначивая. Знают – врёт, брешет. Пиздит. Нет у него никакой бабы. Или давно она уже не его.
Ждёт ли тебя твоя любимая – тема болезненная. Звучит по-солдатски грубо – “Тебя баба ждёт на гражданке-то?”
А ответ дать нелегко…
Два года – срок немалый.
Мрачнеют, задумываются, закуривают и уединяются.

Из духовной пищи – кино, газеты, собрание сочинений В.И. Ленина в 55 томах и музыка.
В казарме, возле тумбочки дневального, проигрыватель “Орфей“. Пластинок всего две – Пугачёва и “Ласковый май”. Новых винилов замполит не покупает, а у нас самих денег нет. А если и есть, то тратить на духовное рука не поднимается. Пожрать бы пирожков в чипке, и то уже счастье.
От подъёма и до отбоя дневальными “мандавохами” заводится сначала одна пластинка, потом вторая – “Миллион-милион-милион а-алых роз!” “Бе-е-елые ро-озы, бе-е-елые ро-озы!” И опять. И снова. И без конца.

В столовой вот уже полгода за завтраком, обедом и ужином крутят “AC/DC”. Может, и больше, но я помню это со времени карантина.

Неожиданно появляется ужасного качества запись группы со странным названием “Сектор Газа”. Кто солист - неизвестно, мелодии явно стырены у западных групп. Многих слов просто не разобрать. Но юмор и темы приходятся всем по душе.
“Сектор” играет во всех казармах. Какие-то их песни начинают петь на вечерних прогулках, назло замполиту. Играют под гитару после отбоя.
“Любимец армии и народа” – прочту я спустя десять лет о лидере группы Юре Хое в его некрологе.
А написанная им за полгода до смерти “Демобилизация” будет заигрываться до дыр в холодных казармах сжавшейся, развалившейся, но всё ещё огромной страны…



2.

Холод. Минус двадцать восемь. Ночью – за тридцать пять.
Ни рук, ни ног не чувствуешь. Разрешили наконец-то опустить уши шапок. Лица – красные, как ободранные.
Те, кого призвали из Сибири, говорят, что здешние двадцать пять – как у них сорок. Влажность и ветер своё дело делают...
Разводы проходят в убыстренном темпе. Над плацем – рваные клубы пара от дыхания.
Самое плохое – заступить на “нулёвку”, пост номер ноль. Деревянная такая конура у мостика между частью и военгородком. Стоишь около неё и требуешь от снующих туда-сюда офицеров предъявлять пропуска. Хотя знаешь почти каждого в лицо и по фамилии.
Лезть, расстёгивая шинель, во внутренний карман по такому морозу никто не хочет. Как и задерживаться на лишние секунды. В лучшем случае посылают куда подальше. Могут и кулаком пихнуть.
Остаётся тупо отстаивать смену. И вспоминать подвиг генерала Карбышева.
Сообщение # 36. Отправлено: 06.12.2009 - 05:55:10

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Заступающий на пост облачается в ватные штаны поверх обычных и всовывает ноги, прямо в сапогах, в огромные серые валенки. Надевает бушлат и сверху – шинель. На шинель – невероятного размера вонючий и засаленный тулуп.
Тулуп и валенки одни на всех, надевают их прямо на посту. Иначе и нельзя – двигаться в них невозможно. Шагу не сделаешь.
Паша Секс решил всё-таки немного походить и попрыгать, согреться. Опрокинулся во всём этом облачении на спину и подняться уже не смог. Дело было ночью. Мороз, звёзды. Деревья постреливают. Так и лежал, как перевёрнутый жук, почти полчаса, пока патруль его не заметил.
Отделался Паша легко – только нос обморозил.

После этого случая всех заступивших на пост обязали каждые пять минут по громкой связи связываться с КПП . Докладывать, что жив пока.

Меня на “нулёвку” не ставят – мои сапоги не пролазят даже в эти универсальные валенки. Да и с самими сапогами беда – замены на новые не нашлось, донашиваю старые, ещё в карантине выданные. Подошва вот-вот отвалится.
Тяжелее всех это переносит Сахнюк:
- Вот так вы всегда, москвичи, суки, откашиваете! А мы, блядь, за вас всё делать должны, да?! Я – на мороз, а ты в тепле свою жопу держать!..
- Гитлер, заглохни! – вступается за меня Череп. – Просто повезло чуваку... Не хуя завидовать…
Вздохнув, добавляет:
- Мне бы такие ласты… Тоже в дежурке посидел бы… Бля…
Гитлер, хлопнув дверью, убегает на пост менять побелевшего там уже Кицу.

Вечером нас сменяют.
С одной стороны – хорошо. На завтра, по прогнозу, потепление со снегом. А значит – скребок в руки и на плац. И до конца наряда ты с него уже не вылезешь.
С другой стороны, в казарме сегодня тоже не сахар. Из караула должны вернуться Борода с Соломоном. Ладно, если одним только “принеси-подай” обойдется...
Едва заходим, дневальный таращит глаза:
- Борода всех взводовских в каптёрку созвал! Дуйте туда живо!..
Нас четверо – Череп, Гитлер, Кица и я. Остальные наши в наряде.
С нехорошим чувством стучим в дверь.
Там человек десять. На тюках с бельём сидят наши старые – Борода, Соломон, Дьячко, Пеплов и Самохин. Осенники, во главе с Колбасой, стоят вдоль стеллажей.
Тусклая жёлтая лампа под потолком. Наледь на окне. Накурено.
Не люблю я такие вот сборища.
- Где ходим, воины?! – замахивается на меня кулаком Борода.
Я пытаюсь припомнить, какие сегодня у нас были залёты.
- Сменились только… Вон, штык-ножи ещё даже не сдали…
Борода не слушает. Я вижу, что ему не до нас.
Что-то здесь затевается.
Череп глазами показывает на Соломона.
Тот сидит на одном из тюков, ссутулившись и свесив свои обезьяньи руки до полу. Губа его, и без того вечно отвисшая, теперь разбухла и потемнела. Нос тоже разбит, но кровь уже не идёт.
Видок у Соломона тот ещё…
Борода собран и внешне спокоен. Лишь глаза блестят и прыгают по нашим лицам.
Нам, опоздавшим, кратко объясняется ситуация.
После наряда Соломон зарулил в чипок и застал там бойцов из роты МТО. Попытался пролезть без очереди, но те его послали.
Соломон поднял кипеж, мол, старого не уважают. Подошли старые из роты, одного призыва с Соломоном. Послушали, в чём дело и выкинули его из чайной.
Надавав перед этим по хлебалу.

- Их раза в три больше. И помахаться спецов там хватает. Но ответить мы должны.
Борода прикуривает сигарету и щурится на нас:
- Заставлять никого не буду. Но у нас каждый кулак на счету.
Нам меньше всего охота подписываться на драку с ротой из-за такого пидора, как Соломон.
- Тут не в том дело, что на кого-то конкретного наехали, - подаёт голос Колбаса. – На весь взвод наехали! Нюх рота потеряла!
Младший сержант Колбасов, по армейскому выражению, вновь “заглядывает в жопу” начальству.
Борода всё прекрасно понимает, но одобрительно кивает и демонстративно жмёт Колбасе руку.
- Сегодня одного из наших, а завтра всех вас в хуй не будут ставить! – поддерживает Колбасу его кореш Уколов. – Не ссыте, пацаны! За честь взвода охраны!
Я замечаю, что от некоторых, а особенно от Укола, разит бухлом.
Борода встаёт и хлопает меня по плечу. Оставляет докурить и тычет пальцем в сторону Соломона:
- С виновника вечеринки причитается. Соломон! Плесни-ка бойцам по чуток для храбрости!..
На долю секунды выражение лица сержанта меняется и я вдруг понимаю, что Соломон ему не больше друг, чем мне. И что Борода всей душой презирает своего земляка.
На хера тогда ему всё это сдалось?
Соломон достаёт из-за тюка, на котором сидит, початую бутылку “Пшеничной” и не глядя на нас, протягивает её Бороде.
- Я не буду, - тихо произносит вдруг Сахнюк.
Пауза нарушается вкрадчивым голосом Бороды:
- Я не понял, Гитлер, ты не будешь конкретно что? Пить или за взвод махаться? Поясни нам, глупым дядям.
- Махаться, - выдавливает Сахнюк. – И пить… тоже не буду.
Губы его подрагивают.
Борода подходит к нему вплотную. Берёт одной рукой за ремень, другую протягивает к подбородку Гитлера. Тот часто моргает и пытается отстраниться.
Борода, всем своим видом выражая отвращение, застёгивает ему крючок:
- Ты больше не шнурок. До самого моего дембеля бойцом проходишь!
На лице Гитлера ужас от осознания:
- Саня!.. Я… не надо! Я всё понял…
- Я тебе не Саня, а товарищ сержант! Ремень затяни, воин! – рявкает Борода и оборачивается к осенникам: - Колбаса! Я весной уйду, ты останешься. Проследи, чтоб эта падла в бойцах до осени проходила!
- Слово старого – закон! – отзывается вместо Колбасы Укол, подбегая к Гитлеру.
Не успеваем мы сообразить, что происходит, как Укол несколько раз бьёт Гитлера кулаком под дых.
Череп, Кица и я переглядываемся. Никто заступаться не хочет.
Осевшего в углу Гитлера обрабатывают сапогами. Подходят по очереди и пинают. Некоторые, как Уколов или Подкова, делают это артистично, с разбега, взмахивая руками и громко “хэкая”.
Дьячко бьёт Гитлера несколько раз подряд, метя в лицо.
Гитлер поджимает колени к груди и пытается спрятать голову, выставив вперёд локти. При этом он беспрерывно визжит, осекаясь лишь при очередном пинке.
- Дьяк, уймись, ты чё, бля! – оттаскивает его за плечи Пепел.
- Теперь вы! – командует нам Борода. – Каждый! По паре раз!

Гитлер мне не земляк, не друг и не товарищ. Моего призыва, и только. В другой ситуации я и сам был бы не прочь навалять ему...
- Саня, хватит с него… Он своё уже получил. Надо будет – и от нас получит... Лично меня он давно достал… Но это – наше. Оставь его нам, мы сами потом решим.
Борода смотрит на меня недоверчиво:
- Бунт на корабле, я так понимаю?
Ситуацию спасает Череп:
- Нам он ничего не сделал. За взвод мы пойдём, а его не трогайте больше.
В каптёрке снова повисает пауза.
Череп дожимает:
- Он не виноват ни в чём. Махач – для тех, кто хочет и может. Какой от Сахнюка толк? Он и бабу-то по пизде погладить не сможет толком, не то что въебать кому-то...
- Ведь Свища тоже никто не зовёт! – вступает молчавший до этого Кица и каптёрка взрывается хохотом.
Действительно, Вася Свищ не в наряде. Но и в каптёрке его нет. Сидит себе в бытовке и подшивается.
- Что есть, то есть, - отсмеявшись, говорит Борода. – Толку от Василия Ивановича никакого в таком деле... Бля, какая фактура зря пропадает! Мне бы половину его здоровья!

На этом решено разойтись.
Я и Кица помогаем Гитлеру подняться и тащим его в умывальник. Череп остаётся в каптёрке и что-то негромко говорит Бороде.
Гитлер, беспрестанно всхлипывая, пытается умыться. Его трясёт крупной дрожью, и вода расплёскивается во все стороны, не попадая ему на лицо. Я хватаю Гитлера за шею и сую его голову под струю. Кица курит и молча наблюдает.
- Оставь на нас тоже, - говорю я ему и вдруг понимаю, что права курить в туалете Гитлер лишился надолго. Если его заловят с этим здесь, будет совсем нехорошо.
Вспоминается солдат по кличке Опара, из “букварей”, вечный боец. Повар Гуля, которого из-за нас с Черепом низвели в бойцы...
Гитлер высовывает голову из раковины и, нагнувшись, стряхивает руками воду с волос.
К своему удивлению, обнаруживаю, что мне жаль этого склочного хохла.
Кица протягивает сигарету. Делаю пару глубоких затяжек и передаю её Гитлеру:
- На, и давай, на очке заныкайся, что ли… Войдёт кто-нибудь щас...
Не успеваю закончить, как дверь сортира распахивается и на пороге появляется Борода.
Гитлер прячет руку за спину и роняет бычок на пол.
Борода подходит и оглядывает нас. Останавливается на Гитлере. Мокрый, жалкий, с распухшим носом, тот стоит перед сержантом и снова начинает всхлипывать.
- Прощаю, - Борода протягивает руку к воротнику Гитлера и расстёгивает ему крючок. – Черепу и вот им, - сержант кивает на нас с Кицей, - спасибо скажи. Отмазали тебя. Ты понял, воин?
Гитлер судорожно кивает.
- Ни хуя ты не понял, - с деланной грустью говорит Борода. – Взвод – это сила. Один за всех, все за одного. Что, про мушкетёров не смотрел, что ли?..
Гитлер молчит и уныло смотрит на сержанта.
- Короче, - Борода достаёт сигареты и угощает нас. – То, что за своего вступились, не зассали – молодцы. Ты, Гитлер, с нами всё равно пойдёшь. Встанешь на шухер вместе с бойцами. Ещё один такой залёт – и вообще всё вместе с ними делать будешь. Ты понял меня?
- Саня, я всё понял. Спасибо! – мгновенно забывший про побои Гитлер торопливо курит предложенную ему сигарету.
Мне кажется, прикажи ему Борода сейчас зарезать меня с Кицей, хохол сделает это не задумываясь. Весь этот цирк с последующим восстановлением в правах был рассчитан именно на это. Зато теперь у Бороды есть преданный исполнитель. И мы теперь знаем, что это может случится с каждым из нас.
Сообщение # 37. Отправлено: 06.12.2009 - 05:55:55

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Перед самым отбоем, уже в койке, шёпотом спрашиваю Черепа:
- Ну и на хера мы подписались на это? Отказались бы все разом... Ничего бы они не сделали…
- Чего же не отказался? – ухмыляется Череп.
- Взвод – это сила. Один за всех, и все за одного. “Мушкетёров” не читал, что ли?
Мы тихо смеёмся.
Наши койки стоят изголовьями друг к другу. Разговариваем мы лёжа на животах, и лицо Черепа очень близко от моего.
- Пизды-то давать в роте старым будем, да из осенников кому навешаем, если за них поднимутся… Когда ещё такой кайф получишь… - шепчет Череп, скаля зубы. – А наши тихо лежать будут. Им-то чего лезть… Цапля там, Сито… Не махаться же со своими. Да там с нашего призыва почти все молдаване, кочегары… Небось, в котельной все сейчас. Да не ссы ты…
- Бля, подставит нас Борода. Как пить дать. Ладно, давай спать. Может, вообще ничего не будет. Кто у нас сегодня ответственный?
- Колесников. Сам видишь, нет его ни хуя в казарме.
- А у роты?
- Не знаю. Только если Борода задумал что, то уж точно сделает. Ну, давай, покемарим пока...

Нас будит Аркаша Быстрицкий.
Самый мелкий и тщедушный из наших старых, он вечно комплексует и относится к нам хуже всех.
- Чё, бля, спим, а? Одеваем штаны с сапогами, и в каптёрку быстро! Ремень возьмите. Без кителя, я сказал! И бойцов поднимите!
Мы трясём за плечо бойцов и объявляем им форму одежды.
Бойцы напуганы и одеваются с неохотой.
- Резче, суки, одеваемся! – шипит на них Череп. – Чтоб меня потом за вас ебали, ещё не хватало...
Черепа бойцы побаиваются и одеваются живее. Мне они совсем не нравятся, и я не понимаю, зачем их Борода взял в дело. Бойцы – они и есть бойцы. Один среди них нормальный парень – Арсен Суншев. Жаль только, его сегодня в казарме нет – в штабе посыльным стоит, и спать к утру только придёт.
Сунув руку под тумбочку, Череп достаёт оттуда что-то похожее на зубную щётку и прячет в рукав.
Делает он это тайком, даже от меня, поэтому я не показываю, что заметил.
В конце концов, действительно, темно.

В каптёрке Борода стоит на табуретке и что-то сбрасывает с верхнего стеллажа .
- Держите, - показывает их нам. – Морды полотенцами обвяжите…
Мы непонимающе смотрим на кучу полотенец.
Сержант терпеливо объясняет:
- Сначала вообще думали в противогазах пойти, чтоб не узнать было… Да ведь самим не видно ни хуя будет. В темноте-то…
Борода завязывает себе полотенце на затылке и нахлобучивает шапку. Завязывает уши под подбородком.
Его примеру следуют все остальные.
Не было бы мне страшно, сказал бы, что вид у нас смешной. Мудацкий.
- Теперь в сушилке одеваем бушлаты. Берём не наши, а мандавошные. С дневальными всё на мази. Стучать не будут. Дальше делаем так…

Тихо спускаемся по тёмной и холодной лестнице на первый этаж.
У меня, Черепа и Кицы на руку намотаны ремни. Бляху я придерживаю свободной рукой, зачем-то нервно тру пальцем рельефную звезду.
Бойцы – Белкин, Мищенко и Ткач вооружены швабрами.
Осенники и старые идут с пустыми руками.
Останавливаемся перед обледеневшей дверью. Пришли.
Здесь ещё холоднее, чем у нас.
Гитлер, единственный без шапки и полотенца на лице, проскальзывает в предбанник. Отворяет наружную дверь и вглядывается в темноту. Машет рукой – всё в порядке.
Занимаем позицию.
Сквозь дверные щели виден слабый свет дежурного освещения роты.
Страшно.
- Понеслась! – дёргает на себя дверь Борода.

Дневальный роты не успевает даже испугаться. Кто-то из наших бьёт его ногой по яйцам. Бойцы подхватывают обмякшего воина под руки и тащат в ленинскую. Там, как и ожидалось, спит на столе дежурный.
Швабрами запираются двери ленинской комнаты и канцелярии. Ткач остаётся у входной двери и просовывает в её ручки своё “оружие”.
Молча - лишь сапоги гулко стучат по деревянному настилу, - вбегаем в спальное помещение роты.
Казарма – близнец нашей. Такие же стенды, такие же койки. Только фотообои другие. Но сейчас не до них, да и не видно их в темноте.
Борода ещё наверху объяснил, где нужные койки. Без труда их находим и встаём к ним спиной. Слева от меня Череп, справа – судя по фигуре – Кица. Наша задача простая – махать бляхой во все стороны и не давать никому пройти.

В роте начинается шевеление. Поднимаются тёмные кочаны голов. Откидываются одеяла. Никто не может сообразить, что происходит.
Старые с осенниками подбегают к койкам и расхватывают стоящие возле них табуреты.
Форма МТО-шников летит на пол.
Опрокидывается несколько коек.
Череп наотмашь бьёт бляхой по чьей-то чубатой голове. Раздаётся протяжный вопль. Секунду спустя наши начинают молотить табуретами по мечущимся под одеялами фигурам.
Казарма наполняется визгами и криками.
Некоторым удаётся вскочить и выбежать в проход. Но все табуретки разобраны или выброшены на взлётку нашими. Безоружную мазуту снова настигают удары.
Борода – я узнаю его по характерным выкрикам – орудует двумя табуретами сразу. Кому-то он даже успевает заехать ногой в лицо. Получивший падает на пол и извивается уже под ударами сапог.
Прямо на меня из темноты выпрыгивает кто-то в белом нижнем белье. Я едва успеваю выставить руку. Угол табуретки врезается в моё предплечье и, ещё не осознав боли, изо всех сил бью гада ремнём. Бляха заезжает ему по скуле, но он не падает, а лишь замирает на какое-то мгновение. Этого достаточно для Кицы – тот несколько раз охаживает МТО-шника своим ремнём.
Солдат роняет табурет и, обхватив голову руками, падает на колени. Может, и кричит, но в поднявшемся оре неслышно.
.
Толстый рукав бушлата смягчил удар, и левая рука моя почти в рабочем состоянии. Подхватываю табурет и швыряю его в глубь помещения.
Уверен, что в кого-то попал.
Дёргаю за бляху, укрепляя на кисти ремень.
Больше желающих пока не находится. Краем глаза замечаю, что слева от меня никого нет. Оглядываюсь на наших, и вовремя – Борода уже стоит на взлётке и машет рукой.
Отходим.
Я вижу как двое наших тащут кого-то долговязого. Без сомнения – Соломона.
Рядом появляется Череп. Без полотенца на лице, со съехавшей на затылок шапкой. Одна из тесёмок вырвана “с мясом”.
- Уходим! Уходим!! – орёт он сквозь шум.
Бежим по взлётке. Вдогонку нам летит несколько табуретов. С грохотом падают позади нас, никого не задев.
Изнутри в дверь канцелярии отчаянно молотит запертый там ответственный по казарме лейтёха. Не повезло ему.
На лестнице мы стягиваем с себя полотенца и каски.
- Что с Соломоном? – орёт Борода.
Никто точно не знает. Но у Соломона из бушлата на месте поясницы что-то торчит, какие-то лохмотья.
- Порезали его, - бросает Колбаса на ходу. – Бушлаты в сушилку! И все по койкам!
Дневальный-мандавоха с перекошенным лицом впускает нас. Кивает Бороде и, выглянув на лестницу, закрывает дверь на брусок.
- Всё понял? – спрашивает его Борода, стягивая бушлат. – Услышал шум, испугался. Закрыл дверь.
Дневальный кивает, не переставая.
- Звони, вызывай дежурного, - приказывает Борода.

Почти месяц часть шерстили военные дознаватели.
На комполка лица не было.
Замполит Алексеев отменил просмотры кинофильмов и каждый вечер собирал полк в клубе. Читал лекции о воинском долге и дисциплине.
Начмед Рычко старательно опаивал питерских “гостей”.
Удивительно, но дело решено было спустить на тормозах. Формально факт драки доказан был – несколько сотрясений и пробитых голов не скроешь. У Соломона – колотая рана, неглубокая, правда. Предположительно отвёрткой.
На три недели отправили его в госпиталь, к нашей всеобщей радости.

Порешили на том, что драка возникла внутри самой роты. На почве распития спиртных напитков.
Оказывается, почти все старые в роте той ночью были пьяные в хлам. Не слегка выпившие, как наши, а совсем никакие. Когда прибежал дежурный по части с помощником, а за ними – патруль, никто даже толком не мог рассказать, что произошло.
Много позже, когда Борода уже дембельнулся, я узнал некоторые подробности той операции.

Хитрый Борода через третьи руки загнал в роту банку спирта.
Спирт раздобыли так. Ночью, разумеется, с ведома одного из фельдшеров, влезли в кабинет Рычко. Спирт начмед держал в сейфе, перелитый уже из канистр в стеклянные ёмкости.
Вскрывать сейф не стали. Просто свалили сейф на тщательно вымытый пол и губкой собрали всё вытекшее. Отжали в свою тару, поставили сейф на место и ушли.

Взлом и кражу повесили на роту МТО.
Наказали дневальных, ответственного офицера, замполита роты и самого ротного. Нарядами, лишением отпуска и выговорами.
Рычко пытался привлечь и фельдшера, но тот в момент взлома в санчасти отсутствовал – был вызван на КПП для оказания медицинской помощи сержанту Деревенко, порезавшему руку о консервную банку.
Таким образом, и Борода вышел из этой истории сухим.

На всякий случай наш взвод решили расформировать. Но потом передумали и просто сократили наполовину, до пятнадцати человек.
Кончилось наше особое положение в части.
Теперь на КПП и в караул стали заступать попеременно с другими ротами
Правда, слава “отморозков” за взводом закрепилась окончательно.

Из старых ушли от нас Подкова, Быстрицкий и Супрун. Убрали десяток осенников, раскидав их по разным ротам.
Из моего призыва перевели только одного - Черепа. Причём – в роту МТО. Сказать, что Черепу пришлось там нелегко – значит, ничего не сказать. Странно, что его там вообще не убили…

Весна всё ближе.
Дикие холода позади. Солнце, всё ещё маленькое и тусклое, теперь показывается чаще. Пару раз случились уже оттепели.
Небо светлеет. Пролежав всю зиму чуть не на крышах казарм, теперь оно поднимается на положенную ему высоту.
Тревога вперемешку с радостью, смутные надежды и тянущая тоска – всё это приносит в душу ещё не сама весна, но её предчувствие.
Весна поменяет многое в нашей жизни. Главное – чтобы она настала.
Сообщение # 38. Отправлено: 06.12.2009 - 05:56:24

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Для этого имеется ряд мероприятий.
Одно из них – выгон зимы из казармы – успешно выполняют бойцы. Машут полотенцами по всей казарме и гонят зиму к выходу.
Уколов заставляет их не просто махать под койками, а ползти под ними и кричать “Кыш!”
Бойцов, как водится, подбодряют пинками.
Нас уже к этому не привлекают. На нашем счету выгоны лета и осени. Теперь мы лишь наблюдаем. Я волнуюсь за друга Арсена – как отнесётся к этому маленький горец?
Но Арсен воспринимает всё на удивление легко. Скалит белые зубы и крутит полотенце, как пропеллер.

Завтра – первое марта. До приказа наших старых – шестнадцать дней.
Скорее бы.
Потом ещё месяц – другой, и их, наконец, в части не будет. А мы, сидя в столовой, посмотрим на вершину горы, где машет нам рукой маленький человечек, опираясь на длинный черпак.
Но до этого надо ещё дожить.

Ещё одно сезонное мероприятие носит официальный характер. К нему привлекается весь сержантско-рядовой состав.
Имеется даже название – “приближение весны”.
Сигнал к действию – появление грачей. По мотивам картины - уже не помню кого - “Грачи прилетели”.
Всем выдаются ломы и штыковые лопаты. На ближайшие несколько дней часть превращается в какой-то странный прииск. Кипит работа. Повсюду тюкают ломы, взметается грязно-серое крошево льда. Лопаты вгрызаются в слежавшуюся по обочинам дорог снежно-льдистую массу. Куски голубоватого снега выбрасываются на асфальт, рубятся, растаптываются сапогами.
От работы не увильнуть никому – руководят командиры подразделений. Никаких тебе перекуров. По дорожкам снуёт неутомимый Геббельс, он же замполка подполковник Порошенко.
Даже Борода держит одной рукой лопату и тычет ей в снег, ковыряя ямку.

Мне работа нравится. В отличие от чистки снега, этого мартышкиного труда, когда ты оглядываешься на только что проделанную скребком полосу и видишь, как её на глазах вновь засыпает снегом. А полос таких тебе проделать надо не меньше полусотни. А из приоткрытой двери КПП на тебя уже орёт дежурный, и ты понимаешь, что снег будет валить всю ночь, и что ты, наверное, сдохнешь к утру прямо на плаце...
Удивительно, но ты не сдыхаешь, и вечером сменяешься, а весь следующий день, до нового заступления, чистишь закреплённую за взводом территорию части. А потом снова сутки в наряде, и пальцы привычно обхватывают ручки скребка…

“Приближение весны” – совсем другое дело.
Здесь ты уничтожаешь врага навсегда. Колешь, рубишь его, швыряешь.
Чтоб больше уже не прикоснуться к нему никогда.
Конечно, снег выпадет следующей осенью и пролежит опять больше полугода. И вновь будут скрестись плацы и возводиться огромные снежные “гробики”.
Но уже не нами.


Со страной происходит беда.
Страна решила узнать у самой себя, оставаться ли ей в живых.
Новое, незнакомое многим слово – “референдум”.
В курилках закипели споры.
Хохлы-западэнцы торжествуют. Те хохлы, что с Восточной Украины, поумнее, больше молчат или слушают других… Многие растеряны.
Вот и дожили…
Молдаване - все как один за выход из Союза.
Немногочисленные кавказцы – азера и армяне, лишь качают головами.
Замполит полка подполковник Алексеев собрал всех в клубе. Объясняет суть референдума и правила голосования.
Фельдшер Кучер, хоть сам из Львовской области, угрюмо слушает замполита. Наклоняется к моему уху:
- Я тебе одного теперь пожелать хочу – дембельнуться раньше, чем война в стране начнётся. Я-то осенью уйду, а тебе до следующей весны тянуть…
- Да брось ты, Игорёк… Какая, на хер, война…
Кучер взглядом показывает на кучку сидящих неподалёку молдаван-кочегаров:
- Вот они-то и начнут одни из первых…

На вечернем построении в казарме, после переклички, назначения нарядов и уборщиков, появляется замполит мандавох старший лейтенант Сайгаров.
- У меня объявление. Товарищи! В связи с проводимым завтра референдумом командование части решило объявить завтрашний день Днём демократии…
Строй недоумённо смотрит на замполита.
- Поясняю, - поправляет фуражку Сайгаров. – Объясняю, растолковываю. Подъёма завтра не будет…
Строй начинает радостно гудеть.
- Минуточку! Секундочку! – Сайгаров поднимает руку. – Подъём, безусловно и конечно, будет. Но! Подъём будет неофициальный, без команды. Проснётесь, встанете, умоетесь. Завтра у вас по плану - свободный день. Завтрак, просмотр телепрограмм. После обеда – спортивный праздник...
- Вот те нате, бля!.. – роняет кто-то в строю.
Все смеются.
- Отставить смех!- командует Сайгаров, но его мало слушают. – Товарищи, товарищи! Сейчас самое главное. Ключевое, так сказать, мероприятие завтрашнего дня. Каждый из вас завтра должен найти время для исполнения своего гражданского сознания. И долга…И того и другого, одним словом. Вернее, несколькими словами.

Кличек у Сайгарова две. Одна просто от фамилии – Сайгак. Другая, более меткая, за должность и внешность – Дуремар.

- В спортивном зале клуба будут расположены, установлены и расставленны голосовательные урны. Каждый из вас получит, так сказать, на руки голосовательный бюллетень. Как его заполнять, где и какую ставить галочку, вам уже было подробно рассказано на политинформации. Кто забыл, запамятовал или, там, не помнит, обратитесь ко мне. С этими вот самыми бюллет… - запинается вдруг Дуремар, но быстро находит выход: - С этими бюллетнями вы пройдёте в голосовательные кабинки. Или кабинки для голосования. Так даже лучше сказать… - совсем доволен собой замполит.
- Бюллетни следует заполнять… - продолжает было он, но кто-то из строя отчётливо, по слогам, произносит:
- Бюл-ле-те-ни! Бюл-ле-тени! Дуремар, сука-бля…
Сайгаров идёт пятнами. Пересиливает себя и скомкав объяснения, командует “вольно!”
Строй расходится.
Удивительные вещи начинают случаться, думаю я.

Ночь проходит спокойно. Ни нас, ни бойцов никто не тревожит.
Просыпаюсь за пять минут до подъёма. Сегодня он на полчаса позже – воскресенье.
Вспоминаю вчерашние слова замполита. Значит, “подъём!” командовать не будут. Тогда что?.. Не может такого быть: чтоб до завтрака, и в койке, да ещё с разрешения командования…
Бойцы проснулись все до одного и негромко переговариваются между собой на койках.
Арсен машет мне рукой.
Я показываю ему жестом – спи!
Семь часов. Дневальный молчит.
Из наших проснулись Кица и Костюк. Мишаня Гончаров спит возле меня. Рот его полуоткрыт, на подушке – пятно от слюней.
Гитлер в наряде, уже оделся и ушёл к дневальному за штык-ножом.
Некоторые из старых ворочаются, приподнимают всколоченные головы и ложатся снова.
Пепел мычит что-то из-под подушки.
Бойцы не выдерживают, встают и начинают одеваться.
Борода лежит на спине. Трёт лицо руками и открывает один глаз:
- Чё за возня? Сказано – демократия, значит – выполнять! Всем по койкам!
Минут через пятнадцать в спальном помещении появляется Сайгаров. За ним растерянно топает дежурный по роте.
- Тащ сташ литинат, тащ сташ литинат… - скороговоркой бормочет дежурный. – Вы же говорили, команду не подавать...
Сайгак хмурится из-под козырька фуражки. Принимается расхаживать между рядов и трясти спящих за плечи.
- Вставайте, вставайте! Голосование необходимо провести организованно, до завтрака! Втавайте! Дежурный, командуйте!
- Ну… подъём, - вяло и негромко произносит дежурный и после паузы добавляет: – Чего тогда надо было про демократию мутить…
- Ты мне поразглагольствуй тут!.. – заводится старлей.

Народ начинает просыпаться от затеянной перепалки и, приподнявшись на локте, с интересом следить за развитием.
Раздаются комментарии:
- Вот тебе и “найдите время…”
- Сами не знают, бля, чего хочут!
- Без меня меня женили!
- Да здравствует День демократии! Ура, товарищи! Вставай и пиздуй голосуй!
- Голосуй, не голосуй…
- Всё равно получишь…
- ХУЙ!!!
Последняя реплика выкрикивается чуть ли не хором.
По лицу Сайгака видно, что он уже не раз пожалел о затеяном.
- Смирна-а-а! – вдруг раздаётся вопль дневального.
Дежурный срывается с места в сторону выхода. За ним семенит Сайгаров.
Пришёл ротный, майор Парахин. Огромный, как мамонт. Человек-трёхстворчатый шкаф. Киборг-убийца в шинели.
Некоторые, от греха подальше, встают и начинают одеваться.
Парахин, тяжело ступая, проходит по взлётке и останавливается на её середине.
Тяжёлым взглядом окидывает казарму.
- Не встают! – выныривает из-за его спины Сайгаров. – Я им говорю, а они – не встают!
Майор не удостаивает его ответом.
Ну просто тигр Шерхан и шакал Тобакки. Странно – не в первый раз я вспоминаю мультик про Маугли… Что-то такое в нём всё-таки есть…
Ротный неподвижен, как скала..
- Рота связи, взвод охраны… Сорок пять секунд! ПА-А-ДЪЁ-О-О-О-М!
Парахин орёт так зычно, что мандавохи, а следом и мы, без возражений вскакиваем и напяливаем форму.
Бойцы прибегают из сушилки с ворохом шинелей.
- Построение на этаже в две шеренги! – уже обычным, но оттого не менее внушительным голосом командует ротный. – Через туалет на выход – шагом марш! Построение внизу в колонну по трое!
Кулак у Парахина здоровенный и твёрдый. Когда он попадает им по затылку замешкавшегося в дверях Костюка, с того слетает шапка и катится вниз по лестнице.

Строимся возле казармы.
На крыльцо выходит Парахин. Закуривает.
Сизое облачко дыма плывёт по влажному мартовскому воздуху.
- Рота, взвод! В направлении клуба! С места! С песней! Шаг-о-о-ом… Марш!
Бух-бух-бух! – печатают шаг сапоги.
Навстречу робким солнечным лучам летит залихвацкая, исковерканная местными талантами песня:

До нас пехо-ота!Хуй! Дойдёт!
И бронепо-о-о-езд не! Домчится!
Тяжёлый танк! Не доползёт!
И заебётся да-а-аже птица!

Парахину песня нравится. Он идёт сбоку, покуривая и улыбаясь.
Из-под наших сапог летят грязные брызги.
День демократии заканчивается, не успев начаться.

Сообщение # 39. Отправлено: 06.12.2009 - 05:56:59

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
3.

Спортивный праздник, как и обещано, после обеда. Многое отдал бы, чтобы взглянуть в глаза человеку, придумавшему такое название.
Празников как таковых в армии, конечно, нет и быть не может. Праздник – для праздности. Для отдыха, ничегонеделания. Для гражданских, одним словом.
У нас подобного никогда не случается.
“Солдат должен заебаться” – главный закон, и он должен быть исполнен.

Воронцов так объясняет взводу:
- Праздники? Хуяздники. Есть подготовка к праздничным мероприятиям, их проведение, и устранение замечаний. Взвоо-о-о-од!
Согнув руки в локтях, готовимся выполнять команду “Бегом! Марш!”
В направлении спортгородка.
Сегодня – воскресенье.
Спортивные праздники назначается обычно на этот день.
После утреннего развода роты отправляются на стадион или спортгородок. Соревнуются в беге на длинную и короткую дистанции, количестве подтягиваний, подъёмов с переворотом или отжиманий на брусьях.
Но сегодня, в честь несостоявшегося Дня демократии, до обеда нас продержали в казарме. Наводили порядок в расположении – подбирали раскиданные Воронцовым вещи, поднимали и выравнивали опрокинутые им тумбочки и койки. Тупо шарились вдоль рядов, разглаживая и “пробивая” одеяла. Ворон вооружился одной из дощечек для пробивки и ловко припечатывал любого подвернувшегося. Досталось даже нескольким “мандавохам”.
К обеду заеблись настолько, что чуть не с радостью уже отправились на стадион.
Самое поганое во всём этом – что только вчера был банный день. Только одну ночь и одно утро и походил в чистом.
А теперь пропотевшее бельё смогу поменять только в следующую субботу.

- А ну-ка, кони, веселей поскакали! – бежит чуть позади строя Воронцов. – Задорно бежим! Радостно попёрдывая!
Мы уже знаем, что делать. Просунув язык между зубов, изображаем пердёж. Особенно громко получается у толстого Кицы – оказыватся, на гражданке он играл на трубе.
Пара встречных офицеров – не наших, пришлых, с Можайки – останавливается, разинув рот.
- Не слышу ржания! – кричит перешедший на шаг грузный прапор.
- Иго-го-бля! – отзывается взвод.
“Можайские” смеются, один из них крутит пальцем у фуражки.
Знай наших, бля. Взвод охраны бежит. Кони скачут.

Вбегаем по лестнице на стадион. Старые тут же лезут, давя жесткий наст, ближе к кустам и закуривают. Воздух чистый, лесной. По нему отчётливо плывёт запах “шмали”.
От кучки старых отделяются Борода и Пепел и идут к нам, чтобы мы не заскучали.
“Рукоход” – длинные, метров десять, наверное, брусья – самый нелюбимый снаряд у Кицы и Гончарова. Первый слишком толстый, второй слишком дохлый. Оба срываются с брусьев, не пройдя и пары метров. Пепел пинает их по задницам и отправляет в начало. Кица, багровея, выжимает себя на брусьях, передвигает одну руку, пытается перехватиться другой и соскакивает. Получает сапогом и вновь пытается залезть на брусья, но уже не может и этого.
Я “рукоходы” – как нижний, брусья, так и верхний – лесенка-лазилка метрах в трёх от земли – прохожу легко. Единственная проблема – ломит пальцы от холодного железа.
Бойцы – Белкин и Мищенко – тоже справляются с рукоходами без труда. Чувствуется школа Цейса, не зря его на карантины ставят.
А вот турник мне совсем не нравится. Подтянуться раз пять у меня ещё получается, но подъём с переворотом – никак.
От сапогов Бороды и Пепла меня спасает добравшийся, наконец, до стадиона Ворон.
- Поохуевали, зайчики? – интересуется взводный и гонит к турнику всех остальных.
Старые норовят ограничиться “коронным” номером – “дембельским оленем”. Виснут на турнике, отводя вперёд и назад согнутые в коленях ноги.
Ворон кроет их матом, впрочем, беззлобно совсем.
Наши взводовские “физкультурники” – Пепел и Дьяк – вообще отказываются подходить к перекладине:
- Тяжелее сигареты нам поднимать нельзя. Мы уже старенькие… Ну-ка, бойцы, сделали за дедушек по пятнадцать подъёмов!
Ворон неожиданно выходит из себя и отвешивает Дьяку знатного “лося”.
- Съебали на круг все! Двадцать кругов вокруг стадиона! На время! Время пошло!
Никакого времени, конечно, он не засекает, и мы неспеша месим сапогами чавкающую весеннюю землю.
Солнца нет, сыро, пасмурно, но всё равно – весна. Я бегу, и прислушиваюсь к чавканью под ногами – вес! – опускается сапог в грязь - на! – вырывается из неё. Вес! На! Вес! На! Вес! На!..

Ворон куда-то пропадает, и старые тут же останавливаются. Разворачиваются и бредут к сидящим на перекладине для прокачки пресса “мандавохам”.
Мы с Кицей и Бурым снижаем темп. Бежим вместе с бойцами. Нас догоняют ребята из второй роты, наш призыв. Подтягиваются буквари.
Теперь нас целая толпа, и мы круг за кругом наматываем вокруг покрытого снегом футбольного поля. Когда мы пробегаем мимо старых, они ободряюще свистят нам.

Но есть и среди них любители физкультуры – старшина второй роты молдаванин Модвал, или тихий, спокойный Саня Скакун, качок, чемпион-юниор Винницы.

Скакун, несмотря на фамилию, служит не у нас во взводе, а у “мандавох”.
Не слишком высокий, с широченной спиной, бугристый весь даже под формой, Саня – добрейший и умный парень, - кумир всех “мандавошных” бойцов. Единственный во всей роте, кто ни разу даже пальцем не тронул их.
Но в чём он непреклонен с молодыми – закаливание и спорт.
Есть у “мандавох” и водные процедуры, и обтирание снегом, и накачка мускулатуры. Дни здоровья каждый день. Поблажки Скакун не даёт никому.
Сам отремонтировал заброшенную щитовую казарму, приготовленную было к сносу. Оборудовал там спортзал с самодельными штангами и блочными тренажёрами. Уговорил Геббельса купить в Питере набор гирь и организовал секцию гиревого спорта

Саня требователен и к самому себе.
Совершенно не умея ездить на лыжах, веселит народ на лыжных кроссах. Проходит пару шагов и заваливался, медленно, как могучее дерево, на бок. Встаёт, обругивает себя вслух и упрямо прёт дальше. Падает, встаёт, ругается и одолевает ещё несколько метров.
Пока не доберётся до финиша – а это занимает не один час – отказывается сойти с лыжни.
И его ждут.

Саню любят и уважают.
Достаточно сказать, что во всех казармах на стендах возле тумбочки дневального висят фотографии Скакуна. Его атлетическая фигура демонстрирует разные формы одежды. Особенно эффектно Саня смотрится в майке и трусах.

Со Скакуном я познакомился в начале зимы, когда слёг в санчасть с бронхитом. Саня лежал там же, с жуткой ангиной. Кроме нас, в палате был завсегдатай санчасти Криня, из роты МТО. Тот самый, что огрёб ещё в первый день в части, за вещи в бане.
Криня давно ходит в чмошниках, я с ним не общаюсь ещё после нашей драки в карантине. Скакун тоже не высказывал никакого к нему интереса.

Саня целыми днями читал, одалживая книги у фельдшера Кучера. Иногда просил принести что-нибудь из библиотеки. Как-то сказал мне, что стоя в нарядах, от скуки прочитал все тома Ленина.
Узнав, что у меня день рождения, сходил куда-то и принёс небольшой кулёк карамелек. Формально он был моим старым, на год старше по призыву. Кучер, в бокс к которому мы ходили по вечерам – осенник, старше меня на полгода. Никого из нас это не беспокоило.
С Саней мы играли в шахматы и беседовали. О наших городах и республиках, о жизни на гражданке и здесь. О спорте, конечно.
Именно Саня приучил меня к нему.

Служба останется позади.
Но не раз, ощущая ладонями шероховатость грифа, выжимая штангу с груди и переводя дыхание между подходами, я вспоминаю армейского друга – Саню Скакуна.
Солдата, атлета и отличного парня.


Сегодня – последний день “стодневки” наших старых. Завтра выходит приказ.
Приказ Министра обороны публикуют во всех центральных газетах. Наш полковой почтальон ефрейтор Пичуль притаскивает в такой день целый ворох “Известий” и “Правды”. Газеты тут же расходятся по рукам, нетерпеливо листаются. По несколько человек склоняются над каждой. В найденное, наконец, заветное место жадно впиваются глазами. Читают вслух, сначала сами, смакуя каждое слово. Потом дневальный, из бойцов, залезает на табурет посреди взлётки и, с выражением, торжественно зачитывает приказ всем присутствующим.
Ко мне и всему моему призыву нынешний приказ тоже имеет своё отношение.
Увольняются те, кто были нашими старыми весь этот долгий год. Ещё совсем немного – и Соломон с Бородой, Пепел, Дьяк – все они станут кошмарным сном, который попытаемся поскорее забыть.
И призываются те, для кого уже кошмаром будем мы.
Наши будущие бойцы, ещё лохматые и непуганные, где-то бродят ещё, пьют водку и тискают баб. И всего через несколько месяцев уже будут стоять перед нами, затравленно озираясь… А здесь их ждут не дождутся злющие черпаки Костюк и Кица, Бурый и Гитлер, Секс и…
Жду ли своих бойцов я?
Да. Жду.

К вечеру все принесённые в часть газеты будут валяться на полу ленинских комнат. Приказ об увольнении из них вырежут и вклеят в дембельские альбомы.
Но это всё будет завтра. А сегодня, похоже, нас ждёт весёлая ночь.

Прошлой осенью, когда на дембель уходили Костенко и Старый, в казарме в ночь перед выходом приказа был жуткий бардак.
Ответственного за порядок лейтенанта ещё до отбоя напоили и уложили в канцелярии.
Нас, бойцов, гоняли по различным поручениям то в столовую, то в соседние роты – готовился праздничный ужин.
Пили и курили в открытую, сидя на койках. Пять-шесть гитар по разным местам:

Я на гитаре взял аккорд в последний раз.
Салаги, встаньте! Эта песня – не для вас!
И пусть стучит осенний дождь по мостово-о-о-й,
Я уезжаю в первой партии домой!..
Сообщение # 40. Отправлено: 06.12.2009 - 05:57:36
Страницы:  1 ... 2  3  4  5  6  ... 8
Сообщение
Имя E-mail
Сообщение

Для вставки имени, кликните на точку рядом с ним.

Смайлики:

Ещё смайлы
         
Защитный код: (введите число, указанное на картинке)
   

2008-2020©PROZAru.com
Powered by WR-Forum©