Перейти на ProzaRu.com Проза-форум: общение без ограничения
Пишите, общайтесь, задавайте вопросы.
Предполагаемые темы: проза, литература, стихи, непризнанные авторы и т.д.
 Поиск    Участники
Сегодня: 06.07.2020 - 05:17:56.
   Проза-форум: общение без ограничения -> Архив -> Армейские
Автор Сообщение

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
А “сказочка” разошлась всё-таки по роте.
Гашимов, которому на дембель лишь через год, заменил в ней “старика” на “черпака” и с удовольствием выслушивает от желающих. По-восточному щедрый, за хорошее исполнение угощает чтеца сигаретой.
Желающие всегда находятся.

Меня в “сказке” веселит многое, но особенно – “баба с пышною пиздой”. Представляется что-то кустодиевско-рубенсовское, как раз во вкусе основного контингента рабоче-крестьянской.
Блядь, ну что же мне в универе не училось-то...

Женатого Димку Кольцова, жилистого и высокого паренька из Щёлково, мучают каждую ночь поллюции.
Точнее, ночью-то они его не мучают, а даже наоборот. А вот по утрам, когда надо вскочить и откинуть на спинку кровати одеяло и простынь, Димка страдает.
С треском отдирает себя от простыни и ныряет в брюки, прикрывая белесые разводы на трусах.
Трусы нам выдаваются всегда новые, “нулёвые”. Они отчаянно линяют и красятся Вся простынь Димки заляпана сине-голубыми пятнами.
- Я привык, дома, со своей, каждую ночь... - смущается Кольцов. - А тут и не вздрочнёшь ведь нигде. Куда ни сунься - везде кто-нибудь торчит...
Наши койки стоят рядом.
- Ты, Димон, ночью только, того... не перепутай!.. А то полезешь спросонья… - говорю я ему обычно после отбоя. - Я ведь твой боевой товарищ, а не...
- Иди на хер!.. - грустно вздыхал Димка.

Самое вкусное на завтраке - это пайка.
На алюминиевом блюдечке два куска белого хлеба, кругляшок жёлтого масла и четыре куска рафинада.
Пшёнка плохо проварена, но мы рубаем её с удовольствием.
- Кому добавки?! - страшным голосом вдруг орёт один из поваров с раздачи.
Все смотрят на сержантов.
Те кашу вообще не берут никогда, едят только пайку.
Рыцк разрешающе кивает.
У раздачи столпотворение.
Высрались, видать, пирожки домашние.

Каша сплошь в чёрных зёрнах, мелких камешках и непонятном мусоре. На зубах противно скрипит. Наиболее подозрительные вкрапления я извлекаю черенком ложки на край миски.
Вова Чурюкин говорит, что это крысиное дерьмо.
Очень может быть.
Рядом со мной сидит Патрушев. Ковыряя ложкой в тарелке, он говорит мне:
- Видал, сколько всего тут. А вот у меня дома бабушка сядет, очки наденет, на стол пакет высыпет, и тю-тю-тю-тю... - Патрушев шевелит пальцами, - переберёт всё, чтобы чистая крупа была. Не то, что здесь...
Патрушев вздыхает.
Сидящий напротив Мишаня Гончаров неожиданно злится:
- А ты, бля, пойди к сержантам, скажи им, что тебе не нравится! А ещё лучше - на кухню попросись, вместо бабушки своей будешь! Тю-тю-тю! - передразнивает Патрушева Мишаня. - Глядишь, к дембелю управишься!
- Ну, Бурый, чего ты... Я так, просто... - снова вздыхает Патрушев. - Дом вспомнил.

Я смотрю на его мягкое, безвольное лицо и мне становится жаль парня.
“Как он будет служить?”
Я знаю, что под гимнастёркой у него до сих пор не сошёл внушительный “орден дурака”.
Любимец сержанта Романа.

- Что ты смотришь на меня глазами срущей собаки?! - орал обычно Патрушеву Роман.
Бил он его сильно.

Размер части мне до сих пор точно неизвестен. Ясно, что часть не маленькая.
От КПП до здания штаба идёт дорога длиной почти в километр. Бордюр - здесь его называют по-питерски “поребрик”, - выкрашен в красно-жёлтую полосу.
По обочинам – высаженные через равные промежутки берёзы.
У штаба дорога разветвляется и меняет окраску поребрика. Жёлто-зелёный пунктир ведёт к клубу и казармам, их четыре, двухэтажные, из светлого кирпича. Возле каждой казармы – крытая курилка со скамейками вокруг врытой в землю бочки. Несколько жестяных щитов с плакатными солдатами, стоящими на страже родины.
Уютный домик, окружённый ёлками – санчасть. За ней – вещевой склад и баня с котельной.
Дорога с чёрно-белым поребриком огибает столовую и продсклад, уходя куда-то дальше, за холм. Там ещё никто из нас не был.

Наша учебная рота проживает в отдельной казарме, четырёхэтажной. Мы на верхнем, а три этажа под нами пустые.
Наверное, чтобы мы по лестнице туда-сюда получше бегать научились. Или чтобы злые «дедушки» к нам в окно не залезли…
За нами – склады ГСМ и автопарк, справа от них - здание караулки и тёмные башенки постов. Ещё дальше – множество деревьев, целый лес. Над их верхушками видны крыши каких-то секретных корпусов, сплошь в разлапистых антеннах.
Перед казармой – огромный асфальтовый плац. Здесь нас каждый день дрочат строевой. Готовят к присяге.
За плацем – спортгородок. Турники, брусья, беговая дорожка вокруг пыльного футбольного поля. Там же – полоса препятствий.
Левым своим краем спортгородок выходит к небольшому озерцу. Вода немного затхлая, цвета потемневшей меди. Сгнивший деревянный пирс длиной в несколько метров. На берегу лежат перевёрнутые вверх дном обшарпанные лодки.

Наш Цейс говорит, что раньше в курс молодого бойца входили водные занятия тоже, но несколько воинов едва не утонули, и решено пока повременить.

Есть подсобное хозяйство с коровами, свиньями и курами. Предмет гордости командования – свежее мясо и яйца на солдатском столе. До нас же почему-то доходят лишь хрящи и жилы.
Полигоном и стрельбищем гордятся меньше. Мы там были всего дважды, и, как сказал Цейс, ещё пару раз побываем там за всё время службы.

Территория части, по крайней мере, знакомая нам, обнесена бетонным забором с ржавыми крючьями поверху. На них витки колючей проволоки, провисшей и местами оборванной.
Роль “колючки” скорее декоративная, но всё равно радости мало.

Дни пошли не то, чтобы быстрее... Но впечатление новизны начало уступать место рутине, усталости и тоске.
Это как при путешествии поездом, особенно, если впервые. Сначала всё кажется необычным и значимым - гул голосов на вокзале, запах угля на перроне, форма проводника, купе, соседи-попутчики... Рассматриваешь всё с интересом. Вникаешь в устройство откидных полок и замка в дверке купе. Прилипаешь к окну, разглядывая проплывающий мимо унылый, в общем-то, пейзаж. Куришь в холодном тамбуре, поглядывая на такую удобную, манящую дёрнуть её со всей силы, ручку стоп-крана в тёмно-красном гнезде. Шляешься по составу, хлопая металлическими дверьми. Сидишь в вагоне-ресторане.
И вдруг замечаешь, что от всего этого ты смертельно устал, и кругом лишь грязь, грохот, лязг, стук колёс, чужие, неприятные тебе люди, сквозняки и подобно лиловой туче, растущей на горизонте, в душу заползает тревога. Что ждёт тебя?.. Кто встретит?.. Куда ты? Куда?
Сообщение # 21. Отправлено: 01.12.2009 - 21:05:56

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
И что-то мелькает за грязным окном, кто-то храпит на верхней полке, на столике нет места от пустых стаканов и объедков… Да-да! да-да! да-да! да-да! - вбивается, вгрызается в тебя песня колёс, и уже нет тоски, нет тревоги, а усталость одна и томящее ожидание - быстрее бы приехать уже...

Завтра присяга.
По части бродят приехавшие уже к некоторым родители.
Поразила мать Костюка - совсем старуха, в каких-то длинных юбках и серых платках. Привезла два просто неподъёмных баула - яблоки, сгущёнка, колбаса кровяная, домашняя. Сало, конечно, а как же без него...
Казарма просто завалена жратвой и куревом.
За несколько недель успели отвыкнуть от обычной еды.
Жрём все сразу – колбасу запиваем сгущенкой и заедаем копченым салом с шоколадными конфетами вдогонку.
Многих с непривычки здорово несёт – сортирные очки постоянно заняты. Не справляясь с возросшей нагрузкой, забиваются. Дневальные, матерясь, то и дело пробивают их.
Наблюдаю за ними и чувствую почти счастье, что сегодня не в наряде.

Дима Кольцов, мы сидим с ним в курилке, сегодня грустнее обычного.
- Я вот подумал тут, - раскуривает от окурка новую сигарету Дима. - Завтра мои приедут. Щелкунчик обещал, мне с Натахой комнату дадут в общежитии, до вечера. Да разве этого хватит... Но я о другом. К тебе мать приедет. К Максу невеста... К хохлам, вон, наприезжало уже сколько!.. Ко всем почти кто-нибудь приедет.
Дима сосредоточенно курит.
- Брат у меня, старший, на фельдшера учился. В морге практику проходил. Рассказывал мне… Вот там вскрытие знаешь как проводят?.. Нет?.. И лучше тогда и не знать... Потом, конечно, приоденут, подкрасят. Родным и близким выставят. Церемония прощания. Всё так чинно. Гроб по транспортёру за шторки уезжает... А там тебя из прикида твоего - раз! И опять голышом в общую кучу. Сверху следующего. Штабелями...
- Димон, ты чего это?.. - я передёргиваю плечами.
- А то, что уж больно схоже всё. Вот наши на нас полюбуются, всплакнут даже. А мы такие все в парадке, при делах. Командиры речь толкнут. Праздничный обед в столовой, говорят, будет. Чем не поминки? А потом родителей за ворота выставят. И то, что тут с нами потом будет, лучше бы им не знать...
Я докуриваю почти до фильтра.
“Если я попаду сейчас, всё будет хорошо,” - загадываю желание и щелчком отправляю окурок в урну.
Он пролетает высоко над ней, шлёпается на чисто подметённый асфальт дорожки и укатывается куда-то по дуге порывом ветра.
- Умеешь ты людей развеселить, Дима! - мне не хочется смотреть на приятеля.
Дима молчит.

Завтра, в восемнадцать ноль-ноль, нас разведут по ротам, в расположение полка.
Я уже знаю, что зачислен во взвод охраны. Со мной туда идут ещё семь человек.
Последний день карантина. С завтрашнего дня – совсем другая жизнь. И это только начало

Сообщение # 22. Отправлено: 01.12.2009 - 21:06:30

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
КИРЗА. Духанка (1)
аффтар: Кирзач



Нам ничего нельзя.
Нельзя садиться на кровать. Нельзя совать руки в карманы. Нельзя расстёгивать крючок воротника, даже в столовой.
Чтобы войти в бытовую, ленинскую или каптёрку, мы обязаны спросить разрешения находящихся там старых.
Иногда говорят “заходи”, иногда - “залетай!”
Если последнее, то отходишь на несколько шагов, растопыриваешь руки, и изображая самолёт, вбегаешь.
В туалете курить нельзя, могут серьёзно навалять. Только в курилке, и только с разрешения. Да и то даётся время - например, минута. Как хочешь, так и кури.
Все наши съестные припасы - “хавчик” - а так же сигареты и деньги из нас вытрясли. Оставили мелочь и конверты с тетрадками.

Посещать чипок - солдатскую чайную, - нам тоже не положено.
Нельзя считать дни собственной службы - не заслужили ещё. Но мы всё равно считаем.
А вот старому ты в любой момент должен ответить, сколько ему осталось до приказа. Проблема - не спутать старого с черпаком. Иначе навешают такую кучу фофанов, что голова треснет.
Ремни затянули нам ещё туже, чем в карантине. Пригрозили, что если кто ослабит, затянут по размеру головы. Кое-кому из наших в других ротах так уже сделали. Берётся ремень, замеряется по голове от нижней челюсти до макушки, сдвигается бляха и приказывают надеть.
Получается балерина в пачке цвета хаки.
Пилотку тоже заставляют носить по-особому. Не как положено - чуть набок и два пальца над бровью, а натянув глубоко на голову.
Называется - “сделать пизду”.

Фофаны раздаются направо и налево.
Но по сравнению с “лосём” это ерунда.

“На лося!” - орёт кто-нибудь, замахиваясь кулаком.
Скрещиваешь запястья и подносишь тыльной стороной ко лбу.
В образовавшиеся “рога” получаешь удар. Опускаешь руки и говоришь: “Лось убит! Рога отпали! Не желаете повторить?”
Если желают, всё повторяется.
Есть ещё разновидность “лося” - “лось музыкальный”. Медленно скрещивая руки, должен пропеть: “Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь!..” Получив, разводишь руки в стороны и продолжаешь: “Всё мне ясно стало теперь!..”

Вторично принимали присягу. На этот раз “правильную”. Ночью в туалете.
Выстроили всех со швабрами в руках на манер автомата.
Мы читаем такой текст:

Я салага, бритый гусь!
Я торжественно клянусь:
В самоходы не ходить,
Про домашнюю про хавку
Основательно забыть.
Деньги старым отдавать
Шваброй ловко управлять.
Службу шарить и рюхать
Я клянусь не тормозить,
Стариков своих любить!

Тут мне уже не до силлабо-тоники.
На душе мерзко. Не знаешь, чем всё это закончится.
В тёмном окне я вижу наше отражение. Лысые, в майках, трусах и сапогах. Со швабрами у груди.
Остро пахнет потом и хлоркой. В туалете холодно. Снаружи идёт дождь и мелкие капли влетают в раскрытую форточку.
Я, Макс и Паша Секс стоим у самого окна, и наши плечи покрыты холодной влагой. Чуть дальше остальные – Кица, Костюк, Гончаров и Сахнюк. Нет только Чередниченко – того заслали куда-то.
Страшно и противно.

- А теперь целуем вверенное вам оружие! - командует Соломонов, длинный и худющий черпак. - Что не ясно?! Целуем, я сказал!
Одна за одной швабры подносятся к губам.
Кица нерешительно разглядывает деревяшку и получает пинок в голень.
Нога его подламывается в колене, он охает и опирается о швабру. Мощный, мясистый Конюхов бьёт его в грудь.
Мы с Максом переглядываемся.
По идее, имеющимся у нас “оружием” мы можем попробовать отмудохать всю собравшуюся толпу. Но это если не зассым и нас поддержат другие. А судя по лицам, не поддержат.
Вспомнился Криня, Криницын с его “один за всех и все за одного”. Первый же и получил, едва в часть попал. И никто за него не вписался.

- Там, в спальном, ещё человек сорок, - негромко говорит нам уловивший наши мысли Паша Секс.
- Ты чо там пиздишь?! - Соломон подбегает и бьёт Пашу в голень.
Паша кривится, но терпит.
От Соломона несёт перегаром. Глаза карие, мутные и пустые. Нижняя губа отвисает. Вид у него удивлённого дебила.
Паша бросает швабру на мокрый кафель и негромко говорит:
- Я целовать швабру не буду.

Надо что-то делать.
Голос у меня срывается, я злюсь на это, и сипло выдавливаю:
- Я тоже.
- Та-а-ак!.. - тянет Соломон и оборачивается к батарее. На ней восседает сержант в накинутом на тельняшку парадном кителе.
- Колбаса! - кричит сержант в приоткрытую дверь туалета.
Колбаса - шнур, солдат, прослуживший полгода, вбегает почти сразу же.
Борода, такая кличка у сержанта, скидывает китель ему на руки и командует: - Съебал!
Колбаса расторопно исчезает.
Борода словно нехотя слезает с батареи и не спеша подходит к нам. Разглядывает всех троих.
Я так хочу ссать, что все мысли об одном - не обмочиться бы прилюдно.

- А ты? - спрашивает Борода Макса.
Макс быстро подносит древко швабры к губам, обозначая поцелуй. Борода треплет его по шее и отталкивает в сторону.
Теперь мы с Пашей у окна вдвоём.
Макс стоит и смотрит куда-то вниз и в сторону.
В карантине он злился на полученную кличку и не отзывался на неё.
Теперь кличка подкрепилась поступком. Здоровый, спортивный малый за месяц с небольшим превратился в трясущийся студень.
В Холодец.

Борода бьёт умело, и становится ясно - долго мы не продержимся. Особенно ловко сержант орудует ногами. Мы то и дело отлетаем к умывальникам, натыкаясь на чьи-то руки, и нас выталкивают обратно.
Меня впервые бьют вот так, равнодушно, расчетливо и без ответа с моей стороны. Был бы другой момент – я бы посмеялся. Одна из причин, почемы меня поперли из универа – драка в общаге.
Неожиданно побои прекращаются, и нас больше не трогают, лишь заставляют отжиматься под счёт.
Делай раз! Опускаешься к полу. Делай два! Выжимаешь тело вверх. Делай раз!.. Делай два-а!..
Соломон харкает на пол, и теперь моё лицо прямо над его харкотиной. Когда я опускаюсь, я вижу в мелких пузырьках отражение тусклых и жёлтых сортирных ламп.
Главное - не упасть.
Борода меняет тактику:
- Так, Секс и Длинный отдыхают. Все остальные - упор лёжа принять!
Вот это хуже. Называется - воспитание через коллектив. Твои товарищи начинают смотреть на тебя со злобой уже через пять-десять минут.
Криню, я слышал, избили вчера свои же. На зарядке Криня заявил, что устал. Его насильно оставили отдыхать, а остальных загоняли так, что те еле доползли до казармы. После отбоя старые усадили Криню на табурет, а вокруг него отжимались другие. Под Кринин счёт.
Потом старые ушли, сказав: “Разбирайтесь сами.”
На Крине живого места не осталось.

Судорожно пытаюсь найти выход, хоть что-то сказать. Ничего не могу, лишь страх, один только страх... Пашка, кажется, ушёл в себя и отрешённо наблюдает за происходящим.
Мы оба понимаем, что влезли в большую залупу, и теперь можем надеяться лишь на чудо.
Я пробую вспомнить лицо печального дедушки с бумажной иконки, что подарили нам в поезде бабки-богомолки. Куда делась иконка, и как звали изображённого на ней старика, я не помню.
Почему-то мне кажется, что это был Никола-Угодник.
Никаких молитв я не знаю, поэтому просто прошу его помочь.
- Шухер! - вбегает дневальный. - Дежурный идёт!
- Быстро по койкам! - командует Борода. - Суки, резче, резче!
Мы несёмся в спальное помещение.
Лупя нас кулаками по спинам, следом бегут деды.
Все успевают улечься, но дежурный, какой-то капитан, долго ещё расхаживает по казарме, словно заподозрив что-то.
Постепенно все засыпают.
Фамилия капитана, потом я узнал, была Соколов.
Много позже мы сильно сблизимся, до дружбы. Несмотря на разницу в возрасте и званиях.
Но это потом. А сейчас я проваливаюсь в тяжёлый короткий сон.

Подшивались ночью, или просили дневального разбудить за полчаса до подъёма.
Костенко, плотный, как племенной бычок, сержант, если обнаруживает на утреннем осмотре грязный подворотничок, отрывает его одним махом и заставляет раз десять, на время, подшивать и отрывать его снова.
На жалкие оправдания он реагирует всегда одним вопросом:
- А мэнэ цэ ебэ? - и тут же отвечает сам себе: - Мэнэ цэ нэ ебэ!

Щетины у меня почти нет. Но бриться приходится каждую ночь. Если заметят на подбородке хоть пару волосков, могут побрить полотенцем.
Некоторые из нашего призыва уже испытали это на себе.
На лицо натягивают вафельное полотенце для рук и быстрыми движениями дёргают его с двух сторон туда-сюда. Человек вырывается, не в силах терпеть жжение, но держат крепко.
Кожа лица потом багровая, саднит с неделю.
Сообщение # 23. Отправлено: 01.12.2009 - 21:07:29

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Уборка помещения. Не знаешь, где ты сдохнешь – на зарядке, или тут, в казарме.
- Ще воды! - орёт сержант Костенко
Мы - я, Паша Секс и Кица - в замешательстве. Под каждую койку уже вылито по ведру. Вода огромной лужей растекается по спальному помещению, не успевая стечь в щели пола.
Костенко бьёт сапогом по ведру в моих руках.
- Ще воды, я казав!
Грохоча вёдрами, бежим в туалет.
Вёдра выливаются в проходы между койками.
- Стягивать! - отдаёт команду Костенко. - Три минуты времени!
Плюхаемся на карачки и начинаем гнать тряпками воду в угол. Там Сахнюк и Гончаров собирают её и выжимают в вёдра.
Тряпки разбухшие, тяжёлые и осклизлые. Воду они уже не впитывают, отжимай - не отжимай.
Пальцы у всех нас красные, скрюченные. Руки сводит судорога.
Главное, пока стягиваешь воду, не повернуться к Костенко задом. Иначе от пинка полетишь в лужу и сам будешь как тряпка.

Всё это называется “сдача зачёта по плаванию”.
За две недели, что мы во взводе, на такой “зачёт” мы нарываемся уже не первый раз. Малейшее недовольство качеством уборки - и “плавание” обеспечено.
Особенно любит принимать зачёты сержант Старцев, Старый. Если Костя ограничивается двумя-тремя вёдрами под каждую кровать, то Старый заставляет выливать не меньше пяти. Но сейчас он в наряде на КПП, поэтому у нас относительно сухо.

Во взводе три сержанта - Костя, Старый и Борода. Костя и Старый осенью уходят на дембель. Борода - младший сержант Деревенко - черпак.
“Я вас буду ебать целый год!” - дружелюбно подмигнул нам Борода в первый день нашего появления во взводе. И в ту же ночь подкрепил слова делом.
Пытался приморить меня и Секса за отказ от “присяги”. Два дня не давал нам продыху, пока не вступился Костенко.
“Уймись, Борода!” - набычился немногословный Костя. “Пока это мой взвод. И мои бойцы. Всосал?”
Сплюнув на пол, Борода отвернулся.

Несмотря на хохляцкую фамилию, Борода - стопроцентный молдаван из города Бендеры. Да ещё дружит с Романом, главным теперь по котельной. Чем-то они даже похожи – наверное, нехорошим безумием в глазах и той радостной улыбкой на лицах, когда прибегают к насилию.
Ходит Борода вразвалку, немного сутулясь при этом и размахивая широко расставленными руками. Невысокий, но мускулистый, жилистый. Движения – от нарочито небрежных до стремительно-точных, особенно при ударах. Похоже, на гражданке чем-то боевым он занимался.
Сержант любит читать. Часто вижу его лежащего с книгой на перед заступлением в наряд. Что он читает, спросить не решаюсь, но название одной книги удалось подсмотреть. Я ожидал что-нибудь из научной фантастики, и просто опешил, увидев: “А. Чехов. Дама с собачкой. Рассказы”.
Не прост этот молдаван, совсем не прост.
Бриться Бороде приходится дважды в день – утром и перед построением на обед. Через пару часов после бритья лицо его снова аж синее всё от щетины. За это, видать, у него и такая кликуха.

Между призывами - дедами и черпаками - идёт борьба авторитетов.
У дедов, или старых, за плечами которых полтора года службы, авторитет выше. Но черпаки стараются своего не упускать тоже. Между молотом и наковальней находимся мы, бойцы.
“Ко мне!” - орут тебе с разных концов казармы. Если позвал один, тут же зовёт второй. “Э, воин, ты охуел?! Я сказал - ко мне!”
Игра в перетягивание каната.
Пометавшись, бежишь всё-таки к старому.
“Ну, су-у-ука...” - зло щурит глаза черпак. “Помни, падла - они уйдут, а я останусь!”

Сейчас Бороды во взводе нет. На вторые сутки он заступил в караул.
Свободна от наряда лишь треть взвода - мы, бойцы, Костя и несколько старых – Пеплов, Дьячко, Самохин и Конюхов.
Пепел и Самоха из Подмосковья, из какого-то неизвестного мне Голутвино. Оба без лишних слов заявили, чтобы я сразу вешался, потому что москвичей они будут гноить с особым удовольствием.
Пепел – плечистый, с чуть рябоватым и каким-то озлобленным лицом. Его земляк Самоха – белозубый, вечно с дурацкой улыбкой, болтливый и подвижный. Энергия бьёт в нём через край, и лучший для неё выход, конечно, мы – бойцы.
Дьяк и Конь – здоровые, внешне флегматичные. Но Конь может в любую минуту подойти и “пробить фанеру” – так заехать кулаком в грудь, что отлетаешь на несколько метров. При этом Конь подмигивает и ободряюще кивает: ничего, мол, мелочи жизни…
Дьяк тоже мастер в этом деле, но любит поставить в метре от стены - чтобы отлетев от удара, ты приложился ещё и об неё головой.
Дьяк откуда-то с Украины, по-моему, из Ивано-Франковска. Бендеровец, в общем. Но говорит по-русски чисто. Окончил десятилетку и поступал в Москве в Тимирязевку, но недобрал двух баллов.

Наш взвод состоит из трёх отделений и именуется взводом охраны. На тумбочку и «дискотеку», то есть на мытьё посуды в столовую, не заступает. Караул, КПП, штаб и патруль - места нашей будущей службы.
Сашко Костюк, Макс Холодков и Саня Чередниченко по кличке Череп, сейчас стоят на КПП.
Пока стажёрами.
Это значит - сутками, без сна, на воротах.

Взводом командует прапорщик Воронцов Виктор Петрович. Ворон.
Плотный, с мощной шеей и огромным животом. Низкий лоб, массивные надбровные дуги и тяжёлая челюсть делают его похожим на знаменитые репродукции Герасимова первобытного человека.
У Воронцова, по его собственным словам, за плечами пять образований. Начальная школа, вечерняя школа, школа сержантов, школа прапорщиков и школа жизни.
Солдат он называет ласково “уродами”, “монстрами” и “ёбаными зайчиками”.

Одно из любимых развлечений взводного - имитировать половой акт с дикторшами телевидения.
Этим он здорово скрашивает просмотр программы “Время”.
Стоит несчастной появиться на экране крупным планом, как Воронцов обхватывает телевизор руками, прижимается животом к экрану и делает характерные движения.
При этом он запрокидывает голову и раскатисто хохочет
Ширинку, слава Богу, не расстёгивает.
Отец двух дочерей – толстеньких, но симпатичных, тринадцати и пятнадцати лет.

“Жалобы какие имеются?” - каждое утро на разводе спрашивает нас Ворон.
В ответ на молчание поглаживает себя по животу и кивает: “Ну и правильно! Жаловаться в армии разрешается лишь на одно - на короткий срок службы.”
Одно из любимых его высказываний:
- Солдат не обязан думать! Солдат обязан тупо исполнять приказания!

Сморкается прапорщик следующим образом. Наклонясь вперёд и чуть вбок, зажимает волосатую ноздрю и ухх-х-хфф! – выстреливает соплю на асфальт. Если тягучая субстанция не отлетает, а, повиснув под мясистым носом, начинает раскачиваться туда-сюда, он неспеша подцепляет её большим пальцем и рубящим движением руки сбрасывает вниз. После чего достаёт из кармана носовой платок и тщательно вытирает пальцы.
“В целях экономии имущества и содержании его в чистоте” – поясняет он, аккуратно складывая и убирая платок.

Появляется во взводе редко. Дыша перегаром, ставит на разводе боевую задачу и исчезает. Зато обожает завалиться в казарму после ужина и учинить разгром тумбочек – навести уставной порядок.
Служба вся держится на сержантах и неуставщине.
Как и полагается.
Сообщение # 24. Отправлено: 01.12.2009 - 21:08:15

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Мы, однопризывники, начинаем понемногу узнавать друг друга. То, что не проявилось в карантине, вылезает наружу здесь.
Сахнюк родом из Днепропетровска. Утиный нос, маленькие вечно воспалённые глазки, низко скошенный лоб, безвольный подбородок и истерично сжатые губы. Сам невысокий, ноги несуразно короткие. Ходит как-то странно, размахивая руками и подав корпус вперёд. “Ему бы чёлку с усами отрастить, и вылитый Гитлер!“- хмыкнул как-то раз Борода и кличка прилепилась к Сахнюку намертво.
Чёлку ему, понятно, отрастить не дали, а вот под нос заставляли прилеплять квадратик чёрной изоленты, и после отбоя Сахнюк изображал фюрера. Влезал на табуретку и, вскидывая правую руку, орал что есть мочи: «Фольксваген! Штангенциркуль! Я-я! Натюрлих!»
Раз попробовал отказаться, был избит в туалете и полночи простоял на табуретке с приклеенными усами, отдавая гитлеровский салют жрущим картошку старым.
На просьбу оставить покурить Гитлер реагирует нервно. Делает быстрые глубокие затяжки и, уже передавая, словно раздумав, возвращает сигарету в рот и затягивается ещё несколько раз.
- Ну, хохлы!- усмехается Паша Секс, принимая от него замызганый окурок. – Вот уж оставил, так оставил… “Докуры, Пэтро, а то хубы пэчэ!” – передразнивает Пашка хохляцкий говор.

Толстый Кица, Костюк, Паша и я сдружились ещё в карантине и держимся вместе. С Холодцом я стараюсь не общаться, его постоянное присутствие рядом сильно тяготит. Ту ночную присягу простить ему я не могу. Макс, похоже, виноватым себя не чувствует. Бороду он боится панически, подшивает его и Соломона кители, заправляет и расстилает их койки.
Однако терпеть земляка пришлось недолго.
Холодца неожиданно избил Саня Чередниченко, Череп. Что они не поделили – осталось тайной. Здоровенного бугая Макса Холодкова Череп уделал как Бог черепаху – тот получил сотрясение мозга. Драка случилась ночью, в бытовке. Дневальный потом утверждал, что Череп бил Холодца утюгом.
Макс заявил, что поскользнулся на мокром кафеле. Полежал немного в лазарете, а потом отбыл в Питер, в военный госпиталь, и больше в часть не вернулся. Говорили, устроился там в обслуге, в банно-прачечном отделении.
Странно, но Черепу за это от старых почти ничего не было – наваляли, по обыкновению, в туалете после отбоя, но больше для проформы.
Сам Череп парень сильный, с немного совиным лицом, но не глупым и безвольным, как у Криницына. Близко посаженые глаза и тонкий, чуть загнутый книзу нос выдают в Черепе человека жесткого и упрямого. Быть ему или сержантом, или залётчиком и постояльцем “губы”.

Не повезло Бурому – Мишане Гончарову. На свою беду, кроме таланта матершинника, Мишаня умеет играть на гитаре, чем и решил похвастать перед старыми. Теперь, очумелый от бессонных ночей, разучивает новые песни, пополняет репертуар и готовится к очередному ночному концерту. Так же, за склонность к месту и не к месту рассказывать анекдоты, его зачислили во взводные клоуны, к имеющимся уже там двум шнуркам – Колбасе и Уколу.


Взвод живёт в одной казарме с ротой связи.
Связистов называют здесь “мандавохами” за то, что вместо пропеллеров у них в петлицах какой-то пучок молний, действительно похожий на насекомое.
Из моих знакомых к “мандавохам” попали Патрушев и Димка Кольцов.
Серёга Цаплин и Криницын в роте материально-технического обеспечения, МТО. Там же и Ситников. Их всех троих отправили в кочегарку. Там они встретили скучающего Романа.
Видим мы теперь их редко. Пришибленные, даже Ситников притих. Чумазые, в дочерна грязных спецовках.
Вовка Чурюкин в первой роте сразу был определён замполитом в художники. Целыми днями рисовал стенгазеты и боевые листки. По ночам делал старым альбомы. Под глазами - синие круги от недосыпа.
Но это лучше, чем синяки.
Художников ценили, сильно не били.

У первой роты, их казарма напротив нашей, прозвище “буквари”.
Командир роты, майор Волк, завёрнут на соблюдении устава. У каждого его подчинённого в тумбочке имеется подписанный своей фамилией серый томик. Проводятся ежедневные занятия со сдачей зачётов на предмет знания статей.
Козыряют не только офицерам, но и друг другу. При приближении старшего по званию, будь то хоть ефрейтор, переходят на строевой шаг.
Никаких гнутых блях и подрезанных сапог. Все застёгнуты на крючок.
Курилка возле их казармы испещрена поэтическими размышлениями на заданную тему.
“Устав знаешь - метче стреляешь!”
“О воин, службою живущий! Читай Устав на сон грядущий! И поутру, от сна восстав, усиленно читай Устав!”
И почти есенинское:
“Что ты смотришь, родная, устало,
Отчего в глазах твоих грусть?..
Хочешь, что-нибудь из Устава
Я прочту тебе наизусть?..”

Поначалу, в карантине, мы мечтали о том, чтобы служить у “букварей”. Ну что, тот же карантин, только подольше. Трудно, но жить можно. Главное - нет дедовщины.
Рыцк, прослышав, замахал ковшами своих ладоней:
- Да вы что! Там же смерть! Косите под дураков, в кочегарку лучше проситесь, только не к “букварям”! Я врагу не пожелаю... Нет, вот Торопову - пожелаю! Ему там самое место!
При упоминании Андрюши Рыцк начинал нервно моргать.

Опытный Рыцк оказался прав.
Замордованные уставным порядком солдаты с нетерпением ожидали ночи.
Самая зверская, бессмысленно-жестокая дедовщина творилась именно в казарме “букварей”.
Бить старались, не оставляя следов - по животу, почкам, ушам. Почти все бойцы мочились кровью.
Чурюкину, как человеку искусства, доставалось по минимуму. Согнувшегося, его лупили кулаком по шее, чтобы не оставалось синяков.
При этом глаза следовало придерживать, прижимать пальцами. Чтобы не вылетели.

Периодически у “букварей” кто-нибудь так сильно “падал с лестницы”, что в часть приезжал военный дознаватель. Бродил по казарме, беседовал, оценивал чистоту и порядок. Сытно обедал и, пьяный вдребадан, уезжал обратно.
Раз, когда рядовой Потоску “поскользнулся в туалете” и лишился сразу пяти зубов, из Питера приехал капитан-особист.
Майор Волк в тот день был дежурным по части. Мы с Пашей Сексом стояли на КПП.
Капитан позвонил от нас в штаб.
- Дежурный по части майор Волк! - услышал он в трубке рокочущий голос.
Капитан замялся, обвёл нас глазами и пискляво произнёс:
- Это капитан Заяц, из прокуратуры.
На обоих концах провода пауза.
- Что, правда, что ли, Заяц?! - оправился первым дежурный.
- А что, правда, Волк? - неуверенно пропищал капитан.

Капитан Заяц оказался человеком въедливым, проторчал в части несколько дней. Новая серия “Ну, погоди!” - острили в полку. Заяц заставил майора понервничать, подолгу беседуя с каждым солдатом в отдельном кабинете за закрытой дверью. Но и он в конце концов уехал ни с чем.
Это в мультфильмах зайцы такие ушлые.
В жизни всё совсем наоборот.
Сообщение # 25. Отправлено: 01.12.2009 - 21:08:48

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Когда наш взвод проходит мимо других рот, например, в столовую, отовсюду слышится лошадиное ржание: “Иго-го! Пошла конюшня сено жевать!” Или звонко цокают языком, изображая стук копыт.
Причина проста.
До Воронцова, который получил взвод полгода назад, командовал здесь некто прапорщик Гуляков, по кличке Гуливер.
Прозвище своё Гуливер оправдывал сполна - росту в нём было два метра семь сантиметров. Длинное, рябое от оспинок лицо, мелкие и короткие кудри, голубые глаза убйцы.
Два раза в месяц Гуливер страшно напивался и крушил всё, слоняясь по военгородку. Справиться с ним никто не мог. Из основания избушки на детской площадке прапорщик вытягивал длинное бревно и, размахивая им как палкой, отгонял патруль.
Побуянив, Гуливер сдавался сам, покорно давал себя связать и отправлялся на гауптвахту, которую охраняли его же подчинённые. В камере, понятно, он не сидел. В караулке, не разрешая включать телевизор, грустно отпивался чаем и читал наизусть стихи Есенина.
В конце концов его сняли со взвода и отправили заведовать столовой.
Там он неожиданно подобрел и успокоился, но не совсем, конечно.
С легендарным этим человеком мне удалось завести приятельские почти отношения.
На втором году службы, во время очередной отсидки Гулливера на губе, я принёс ему несколько привезённых из отпуска книг. Только что вышедшие сборники - Клюев, Кольцов, Заболоцкий, Северянин... Цветаева, ещё кто-то там...
Манерные “ананасы в шампанском” Гуливер отверг сразу. А вот Клюев, и как не странно, Пастернак пришлись ему по душе.
Почти каждый вечер я заходил к Гуливеру в столовую, и за миской варёного мяса рассказывал ему об обериутах и маньеристах, серебряном веке и ремизовской школе...
Задумчиво слушая, Гуливер время от времени прерывался, как он говорил, “на раздачу пиздюлей” поварам и наряду.
Затем возвращался, усаживался напротив, и если я забывал, напоминал, на чём мы остановились.

В бытность свою ещё командиром взвода охраны, прапорщик Гуляков личный состав подбирал себе по каким-то своим, особым усмотрениям.
Под его командованием служили: рядовые Рябоконь, Черноконь, Конюхов, Рысаков, Коновалов, Коньков и Конев, ефрейторы Белоконь, Лошак и Жеребцов, сержанты Кобылин и Копытин. Ну и по мелочи - Уздечкин, Подкова, Гнедых... Верховодил всем этим табуном старший сержант с соответствующей фамилией - Гужевой.
Гуливер пытался заполучить и солдата по фамилии Кучер, но того, с медицинским образованием, отстояла санчасть. Гуливер негодовал страшно. Перестал здороваться с начмедом Рычко.
В общем, во взводе не хватало только Овсова, для комплекта.
Половина из лошадиных фамилий уже давно на дембеле, но слава за взводом осталась.

У нас и песня была строевая - про коня.
Длинная, от казармы до клуба доходили, допевая последний куплет.
Пели с чувством, “якая” на хохляцкий манер:

Як при лужке, при лужке,
При широком поле,
При знакомом табуне
Конь гулял на воле...
Ты гуляй, гуляй мой конь,
Пока не споймаю!
Як споймаю - зауздаю
Шёлковой уздою...

И целая романтическая история о поездке за любимой.
Ну, и другая ещё песня была, для вечерних прогулок.
Печатая шаг, орали во всю глотку:

Купыла мама коныка -
А конык бэз нохы!
Яка чудова ыхрушка!
Хы -хы! Хы-хы! Хы-хы!

Вообще, по песне сразу можно было понять, какая рота идёт.
Особенно в темноте, на вечерней прогулке. Лиц не видно, лишь прёт многоногая масса. Но ты чётко знаешь, кто есть кто.
Если вопят про стальную птицу - это “буквари”. Если “батька Махно” из группы “Любэ” - рота МТО пошла. “Мандавохи” любили из Цоя - про группу крови или пачку сигарет. Вторая рота - в ней больше всего москвичей - “Дорогая моя столица! Золотая моя Москва!”
Как ты там без нас, Москва-матушка?..

Старики обычно идут сзади, не поют. Покуривают в рукава и пинают впереди идущих бойцов.
Но иногда, под настроение, или если строй ведёт Ворон, могут и попеть вместе с нами.
Правила пения простые.
Петь надо громко. Желательно, чтобы рот открывался на ширину приклада.
Всего делов-то.

В репертуаре обычно несколько песен.
Те же “буквари” часто исполняют про дурака-солдата, у которого выходной и пуговицы в ряд. Ему улыбаются девушки, а он знай себе шагает по незнакомой улице.
Изредка, правда, “буквари” бунтуют, и горланят на тот же мотив:

У солдата выходных
Не было и нет!
Эту песню просто так
Выдумал поэт!
Часовые у ворот
Мёрзнут и дрожат.
Как сурово нас ебёт
Товарищ старшина!
Товарищ старшина!



Зам командира полка, подполковник Порошенко, за характер и внешний вид получивший кличку Геббельс, вечернюю прогулку обожает.
Является на центральную аллею, берёт под козырёк и приветсвует проходящие строевым шагом роты. Если прохождение не нравится, разворачивает и прогоняет по новой. И ещё раз. И ещё.
- Здравствуйте, товарищи!
- Здра-жлам-тащ-падпаковник!
Дождь ли, ветер, или мошкара, забивающая глаза, ноздри и рот, - если Геббельс пришёл, прогулки не миновать.
Зловещая сутулая фигура на посту.
Ну неужели нечем больше заняться, думаю я, глядя на его свисающее из-под фуражки лицо. Взрослый человек... Дома семья ждёт...
Меня ведь тоже ждут. Но мне до дома – как до Луны.
Сообщение # 26. Отправлено: 01.12.2009 - 21:09:24

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
2.

1 часть: http://udaff.com/creo/69595.html

Климат странный, гнилой какой-то. Болота кругом. Вечная сырость. Сушилки не работают, утром натягиваешь на себя холодные влажные тряпки.
Порежешь палец – месяц рана не зажвает. У всех поголовно – грибок на ногах.
Кто-то из второй роты подхватил лобковых вшей. Причём не от девки, а через выданные в бане трусы. Теперь, прежде чем надеть сменку, разглядываем каждый шов.

Привыкаешь к особому языку. Начинаешь “шарить” и “рюхать”, стараешься не “тормозить”. Не “залетать” и не “влезать в залупу”. Знаешь, что такое “тренчик” и “чипок”.
Привыкаешь, что человека зовут, скажем, не Сергей Иванович, а “товарищ капитан”. А когда тот получает майора, какое-то время путаешься и зовёшь его по-старому, капитаном. И кажется тебе, что человек взял и сменил себе имя.
Обнаружил, что забыл, как называется в университете должность главного человека на кафедре. Полдня вспоминал. Ну не может же быть, чтобы “начальник кафедры”… Так недалеко и до того, чтобы декана “командиром факультета” назвать…

От постоянного общения с хохлами замечаю, что начал “шокать”. “Шо? А цэ шо? А вин тоби шо казав?” – раздаётся весь день вокруг и начинает проникать в тебя, хочешь ты того или нет.
Мат вообще въедается в речь намертво, и я немного беспокоюсь, как я буду общаться с людьми на гражданке.
Встречаются мастера жанра, но в основном – грязная бессмысленная ругань. Некоторые слова слышу впервые. Из обновлённой коллекции: “пиздопроёбина”, “триебучий блядохуй”, “промандоблядь”, “хуепутало”, почему-то обязательно ещё и “грешное”.
В армейском языке огромное количество аббревиатур разного типа. ОЗК, КПП, ГСМ, ПХД, БПП... Начпо, помдеж, начхим, оргзанятия…

- Товарищ подполковник, разрешите обратиться!
Замполит полка подполковник Алексеев, ждущий в нашей курилке командира роты МТО, недоверчиво косится на нашего взводовского клоуна Укола. Обычно солдаты замполита избегают. Не тот это человек, с кем поговорить хочется. Хам, сволочь и “гнида подзалупная”.
На общеполковых собраниях Алексеев призывает нас, невзирая на разницу в званиях, чувствовать в нём друга и старшего товарища. Заходить к нему в приёмное время, если кому надо поговорить по душам. Попить чайку даже.
Алексеев – человек выдающийся. У него выдаётся всё – пузо, жопа, лоснящаяся круглая рожа… Воняет от него постоянно то водкой и луком, то чесноком и одеколоном.
- Слушаю вас, товарищ солдат.
Все находящиеся в курилке замирают.
- А почему ваша должность неправильно называется?
Алексеев собирает на лбу одинокую складку и вкрадчиво произносит:
- Разрешите вас не понять?
Уколов того и ждет:
- Ну вот есть заместитель комадира полка – замкомполка, если заместитель по тылу – зампотылу, есть заместитель по вооружению – замповооружению… Так? А вы заместитель командира по политическому воспитанию. Должны быть – зампополвос. Или хотя бы зампополит…
Алексеев минуту сидит молча, размышляя. Затем его осеняет:
- А пошёл-ка ты на хуй, товарищ солдат! Два наряда вне очереди!

Замполит “мандавох” старший лейтенант Сайгаров, Сайгак.
Читает роте политинформацию.
- Долго, годами, веками, столетиями человека занимал, волновал, беспокоил вопрос об устройстве, так сказать, строении и сруктуре нашего мира, мироздания, нашей вселенной, одним словом, всего Космоса. Войска, в оторых вам выпала честь служить, или, лучше сказать, проходить воинскую службу, носят название, а точнее, именуются Военно-Космическими силами. Для чего они нужны, необходимы, для чего они требуются нашей Отчизне, нашей Родине, нашему государству? Это главный, ключевой, основопологающий и коренной вопрос нашей с вами сегодняшней лекции, или, если быть точным, политинформации…

Всё это Сайгак монотонно бубнит, перебирая какие-то мятые бумажки.
Сам замполит длинный, тощий и унылый.
“Мандавохи” впадают в транс, прикрывая глаза и кивая головами. Сайгак, не делая замечаний, аккуратно записывает фымилии спящих в свою тетрадочку и докладывает потом ротному.
По внеочередному наряду каждому обеспечено, но сил противостоять бубнежу замполита нет.

Интересно - все говорят “поставь” вместо “положи”. “Поставь письмо на тумбочку!” “Тетради, ручки - ставим в сторону и строимся на обед!” - командует в ленинской комнате Старцев.
Иногда говорят “поклай”. “Поклай сюды пилотку”. Но так говорят интеллигенты, которые знают, что неправильно говорить “ложить”, надо - “класть”.

- Где мои ножницы? - с тревогой спрашиваю я Костюка.
- Яки? - искренне удивляется тот.
- Я тебе дам, блядь, яки! Таки, которые утром взял у меня! - замахиваюсь я на Сашко локтём. - Не дай Бог, проебал! Убью!
Минуту Костюк напряжённо думает. Радостно улыбается:
- Так я тоби их пид подушку пиставыл!
Мне представляется картина.
По команде “отбой” я прыгаю в койку, опускаю голову на подушку, и в мой мозжечок с хрустом входят лезвия вертикально стоящих парикмахерских ножниц.
Откидываю подушку и вижу под ней ножницы. В целости и сохранности. Мирно лежащие.
- Как это ты их не проебал? - теперь моя очередь удивляться.
- Вот! - ещё радостней улыбается Сашко.
Проебал он их в следующий раз.
Зато через год у него уже был целый набор - от щипчиков для ногтей до украденного где-то садового секатора.

Секатором любит стричь ногти на ногах Василий Иванович Свищ.
По призыву Свищ старше нас на полгода, то есть шнурок. Однако по возрасту старше всех - ему двадцать четыре года.
Призвался он с какого-то глухого хутора Западной Украины. Настолько глухого, что только в армии Вася первый раз в жизни увидел телефон. Он знал, конечно, что это за штука и для чего она, но вот увидел впервые.
У себя на хуторе Вася занимался суровым и тяжёлым крестьянским трудом.
Несколько лет ждал повестки. Потом ему это надоело и он сам добрался до военкомата.
Там только развели руками, извинились и выписали военный билет.

Физической силы Вася Свищ необычайной. Запросто раздавливает одной рукой банку сгущёнки. Плоскую батарейку “Элемент” сминает в гармошку. Бляху ремня сгибал и разгибал тремя пальцами.

Прапорщик Воронцов в Васе души не чает. Называет уважительно Василием Ивановичем. Сватает в сержанты.
- Та ни... Нэ хочу... – всякий раз качает головой Свищ.

Перед заступлением в наряд Вася идёт в чипок и покупает полтора килограмма карамелек.
За сутки съедает весь пакет.
Если конфет вдруг нету, может есть всё что угодно.
Однажды спокойно съел пачку сухих макарон. Просто отламывал и жевал, запивая дегтярной крепкости чаем. Чай он пил из двухлитровой банки.
Повара ему не жалеют каши, и Вася осиливает по пять-шесть порций.
Правда, после этого в течении получаса беспомощен, как остриженный Самсон.
Вася снимает с себя ремень, и волоча его за собой, плетётся в казарму. Едва одолевает лестницу на второй этаж, затаскивая себя по перилам. Добирается до своей койки и с размаху плюхается на неё спиной.
Эта привычка хорошо всем известна.
Однажды ему под пружины койки поставили табуретку.
Табуретка одной высоты с койкой. Даже чуть приподняла провисшие пружины. Но ни с боку, ни с верху ничего не заметно.
Входит Василий Иванович.
Взвод и “мандавохи” замирают. Все делают вид, что занимаются своими делами.
Василий Иванович кладёт ремень, поворачивается к койке спиной...
Падает...
Ы-ы-ыхх!
Раздаётся ужасный хруст.
Вася лежит неподвижно.
- Всё, бля, пиздец! - произносит кто-то.
Тут Вася поворачивается на бок, свешивает руку с кровати и принимается шарить под ней.
- Якись, шо-то сломав... - задумчиво так говорит и извлекает ножку от табуретки.

Так ржали, что к нам заглянули из роты снизу: что у вас происходит?..

Зимой, когда Вася стоял в наряде на КПП, над ним подшутили так.
Перед КПП - огромная асфальтовая площадь. Летом и осенью её подметают, а зимой, соответственно, расчищают от снега.
Простой лопатой тут не справиться, площадь большая.
Поэтому имеется специальный, удлинённый скребок для двух человек. Один берётся за одну ручку, второй за другую, и поехали...
Впереди, сбиваясь слоями, нарастает и тяжелеет с каждой секундой, с каждым пройденным метром, снежный вал... Хватаешься за самый конец ручки, весь подаёшься вперёд, наваливаешься грудью...
Сообщение # 27. Отправлено: 01.12.2009 - 21:10:00

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Вася запросто управлялся таким скребком в одиночку.
Поглазеть на это останавливались даже офицеры.

Ребята из роты МТО не поленились и изготовили ещё один скребок. Только ковш сделали из куска стали миллиметров пять толщиной, а вместо ручек приварили два огромных лома.
Васин скребок украли, а на его место прислонили к стенке новый.
Вышел Вася. Удивлённо осмотрел новый инструмент. Даже ощупал.
Затем пожал плечами и потащил его на площадь.
Через час, красный и распаренный, Вася пил чай в дежурке.
Площадь была чиста.

- Ты как, Вася, не устал? - не выдержал наконец дежурный по КПП.
Вася, улыбаясь, закивал головой:
- Трохи стомывси сёходни!.. Почэму - не знаю...

Однажды, летом ещё, меня и Васю послали залатать проржавевшую “колючку” на дальнем периметре части.
Мы, стараясь попадать в ногу, идём по шоссе. Вася впереди, я сзади. За Васиной широченной спиной мне ничего не видать. На наших плечах – толстая палка с огромным мотком новенькой проволки.
Жарко. Идти далеко.
Скучно. Вася – собеседник тот ещё.
Зная, что этот хохол закоренелый “бендеровец” и терпеть не может ничего исконно русского, я запеваю, нарочито “окая” и “якая”, песенку, которую запомнил ещё в университете на занятиях по фольклористике:

Ой, бяда! Бяда!
В огороде лебяда!
Черямуха белая!
Ай, что лябовь наделала!

Вася шагает и сопит. Наконец, вполоборота повернув ко мне голову, басит:
- Дурацкы писны у вас, москалэй… Нэ умеэте спиват як надо…
- Вася, а ты заспивай, як надо, а я послухаю, - подначиваю я ещё, но Вася снова лишь сопит в ответ и качает головой.
Приятно подоставать здоровенного парня, зная, что тебе за это ничего не будет.
Мы проходим мимо дорожного знака “Ограничение по скорости – 20 км.”
- Вася, перекур! – прошу я.
Некурящий Свищ пожимает свободным плечом и кивает. Мы сбрасываем нашу бобину под дорожный знак и усаживаемся рядом, в пожухлую траву.
Я расстёгиваю крючок воротника и закуриваю. Свищ – на полгода старше меня по призыву, прекрасно знает, что расстёгиваться мне ещё не положено. Однако ему это глубоко безразлично.
Вася поймал мелкого серого кузнечика и сосредоточенно разглядывает его. Кузнечик едва различим между Васиных толстых пальцев.
Мимо нас по шоссе изредка пролетают легковушки, на скорости далеко за сто.
Вася отпускает, наконец, полураздавленное насекомое и удручённо говорит:
- Якы ж такы усё у вас, москалэй, трохышно… Ничохо нэма бильшохо…
Я откидываюсь на спину и выпуская дым в синее небо, лениво роняю:
- А у вас в Хохляндии кузнечики, небось, с корову размером, да?
Вася обижается на “Холяндию”. Срывает травинку и принимается обкусывать её кончик.
С быстрым шелестом проносится ещё пара легковушек.
- Ладно, Василий Иванович, не парься. Мы пока одна страна. Знаешь, как один дядька говорил? “Одна страна, один народ, один фюрер!”
Вася удивлённо поворачивается:
- Якой фюрер? Хытлер, шо ли?
Машу рукой:
- Ладно, проехали… Ты на политзанятии не вздумай только ляпнуть это. А то скажешь ещё, что я научил… С тебя взятки гладки, а мне ещё после армии в универ восстанавливаться. Характеристику от замполита получать… Ты лучше вот что…
Я приподнимаюсь на локте и тычу сигаретой в дорожный знак:
- Видишь, знак стоит?
Вася кивает.
- А ведь он, Вася, никому тут на хер не нужен. Вон, козлы, как гоняют! И притом, действительно, с какой стати тут скорость ограничивать?.. Людям нужна свобода!
Вася давно привык к моей болтовне и лишь усмехается.
- А вот слабо тебе, Вася, подарить людям свободу? Радость передвижения без границ? А?
Вася недоуменно смотрит то на меня, то на знак. Машет рукой:
- Та ни… Рази можно!.. ХАЫ нарухаэт, колы пиймают…
Понимаю, что надо дожимать:
- Да кто тебя здесь “пиймаэт”? Тут глухомань такая, не хуже, чем у тебя на хуторе! Давай, Вася, вырви этот знак к ебеням собачьим!
- Покурыв, и пишлы дальше! Працуваты трэба! – переходя в оборону, Вася изрекает командным голосом и поднимается с земли, стряхивая с кителя невесть откуда набежавших муравьёв. Наверно, учуяли полкило карамелек в его кармане.
- Ну, пишлы, пишлы, - встаю я тоже. – Просто вам, хохлам, слабо москальские знаки вот так вот взять и выдернуть.
Вообще-то я знаю, что подначивать Васю – всё равно что обманывать ребёнка. И легко, вроде бы, но и нехорошо как-то.
Но…
Вася смотрит на меня с укоризной, затем делает решительный шаг к знаку, пригибается слегка, расставляет ноги пошире и хватает обеими руками облупленный столб почти у самой земли.
- Вась, ты чего, не надо… Я ж так, прикола ради сказал…
Лицо Свища краснеет, щёки надуваются и я слышу какой-то треск.
Наверное, лопнули его штаны, думаю я.
Нет – это трещат корни выдираемой травы. Земля у основания знака вспучивается, и под Васино кряхтенье из недр появляется на свет божий огромная бетонная чушка – фундамент указателя.
Вася делает ещё одно усилие, и отбрасывает поверженный знак в сторону. Я вижу, как по грязному и влажному пористому бетону в беспокойстве снуют мокрицы и ещё какие-то насекомые.
- Вася… - сдавленно говорю, наконец.. – Пошли “колючку” чинить, а?


По ночам по казарме снуют крысы.
Шебуршатся под крашеными досками пола, запрыгивают на койки и лазили в тумбочки.
В казарме живёт котёнок Душман. Ночи уже холодные, сентябрьские.
Душман сворачивается клубком у кого-нибудь в ногах, и урча, как моторчик детской игрушки, засыпает, согреваясь.
Однажды посреди ночи просыпаюсь от непонятного копошения у самого лица.
“Душман, сгинь, паскуда!” - вытаскиваю из-под одеяла руку и открываю глаза.
Ору. Правда, шёпотом.
Невероятных размеров крыса шугается тоже. Тяжело спыгивает на пол и исчезает в темноте.
“Наверное, беременная,” - думаю.
Долго ещё не могу уснуть. Всё кажется, что меня ощупывают её длинные, тонкие, мелко подрагивающие усики.

Крысы грызут всё, что им попадается - мыло, конверты, сигареты. У тех, кто ныкает в карманы хлеб или конфеты, просто выгрызают карманы.
Отрава их не берёт. Крысоловки помогают мало, чаще в них попадаем пальцами мы сами. Решили прибегнуть к помощи природного врага.
Взрослого кота достать не удалось. Пеплов притащил откуда-то серого трёхмесячного котёнка.
Так в казарме появился Душман.
Котёнок крыс боялся до смерти.
Они его и загрызли в конце концов.

Мы ловим крыс тазиком.
Над приманкой - коркой хлеба, крепится перевёрнутый таз. Таз держится на короткой палочке. К палочке привязывается нитка.
Крыса появляется всегда неожиданно.
Хвостатой меховой рукавицей она стремительно пересекает взлётку и подбегает к приманке. Усаживается на задние лапы и подозрительно оглядывается.
Затаив дыхание, мы вжимаемся глубже в койки.
Наконец крыса вытягивает морду вдоль пола и подползает к самой корке.
Тут охотник - обычно это Мишаня Гончаров, дёргает за нитку.
Тазик падает и крыса попадает в ловушку. Теперь главное - вскочить и подбежав к тазику, наступить на него ногой. Потому что пойманная зверюга начинает под ним метаться и пронзительно пищать. Таз ходит ходуном.
Кто-нибудь, обязательно в сапогах, приподнимает самый краешек таза. Когда показывается голый шнур хвоста, таз снова прижимается к полу.
На торчащий хвост наступают сапогом и убирают таз. Разъярённая крыса, изогнувшись, впивается зубами в рант кирзача.
Сверху ей наносится удар шваброй.

С одного удара крысу убить не удаваётся никогда.
Бывает, что оглушённой, полумёртвой уже, принимаются играть в хоккей, швыряя швабрами её по всей взлётке.
Вся переломанная, безглазая, с разбитым черепом, крыса упорно пытается куда-то ползти.
Оставляя за собой тонкий кровяной след.
Сообщение # 28. Отправлено: 01.12.2009 - 21:10:56

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Суббота.
Сегодня баня и ПХД. Парково-хозяйственный день. Трусение одеял и уборка территории.
Трусить одеяло - это значит, на пару с кем-то, взявшись за концы вытертого до крайности и местами дырявого полотна, вытряхивать из него пыль. При этом надо постараться, чтобы одеяло не порвалось.
Потом наведение порядка в расположении и на прилегающей территории.
Бычки, бумажки, листья - всё должно быть убрано. Дорожки должны сверкать “как у кота яйца”.
Снимаешь с коек бельё и тащишь в каптёрку.
Каптёрщик, шнурок, придирчиво пересчитывает простыни и наволочки. Выдаёт свежие.
Всё надо тут же пересчитать и просмотреть на предмет целости. Дырявые вернуть и потребовать заменить. Каптёрщик выёбывается и отказывается.
- Хорошо, - говоришь. – щас я вот эти Бороде отдам.
Получаешь другие. Заправляешь их себе.

По натянутой нитке ровняются тумбочки и полоски одеял на койках.
В руках - две дощечки с приделанными к ним оконными ручками. Дощечками разглаживаешь и “пробиваешь” одеяла.
Койки все провисшие, с вылетевшими пружинами. Матрасы слежавшиеся, продавленные.
Но одеяла на них должны быть ровными, идеально натянутыми.
Даже если выполнил все поставленные задачи, лучше не садиться и не отдыхать. Мигом найдут тебе ещё кучу дел.
Так и ходишь, подправляешь что-нибудь, разглаживаешь, ровняешь.

По-другому ПХД расшифровывается как Пиздец Хорошему Дню.

Помыться в бане толком не успеваешь - если припашут менять бельё и там.
Если повезёт - успеешь вылить на себя пару шаек.
Вода из кранов бьёт то ледяная, то до нестерпимости горячая. Неделя на неделю не приходится.
Пол скользкий, весь в ошмётках грязной мыльной пены.
Но под кипятком научились мыться быстро.
Если присесть под душем на корточки, то долетающая вода успевает остыть на несколько градусов - двери постоянно распахнуты и всё пронизывается сквозняками.
Вполне возможно намочиться, выскочить, натереться мочалкой, заскочить под струю снова и попытаться смыть.
Гомон стоит страшный. Кто-то на кого-то орёт, кто-то ржёт и визжит, кто-то петь пытается. Двое не поделили что-то и теперь катаются по полу, пытаясь ухватить друг друга за скользкие руки. Их подбодряют воплями и свистом. В другой стороне играют в “снежки” – швыряются завязанной в узел мокрой мочалкой. Попадёт такой “снежок” в пах – мало не покажется.
Шутка – окатить кого-нибудь полной шайкой кипятка или ледяной воды и посмотреть, как жертва дёргается.
Желательно не только успеть помыться, но и постираться. Окатываешь разложенную на кафельном выступе форму водой из шайки, проходишь по самым грязным местам – воротник, край рукавов и задняя сторона брюк – огромной намыленной щёткой и быстро споласкиваешь.
На ходу выжимая, бежишь в предбанник, надеясь, что твою подменку – рваньё четвёртого срока носки – не спиздили или не выбросили куда-нибудь. Иначе будешь в мокром ходить, на себе досушивать.

После бани меня и Черепа назначают пищеносами.
Мы должны забрать из караулки бачки с посудой, принести их в столовую, вымыть, наполнить ужином и отнести обратно.
В караулке нас встречают Соломон, Конюхов и Подкова - плюгавый, губастый хохол из Ивано-Франковска.
Подкова тут же припахивает нас мыть полы.
Начкар, старлей по фамилии Мамлеев, курит и смотрит телевизор. Нас он не замечает.
Возвращается Борода - он в карауле разводящий.
- Так, быстро в столовую, без хавчика нас ещё оставите! Через двадцать минут чтоб были здесь, докончите. Съебали!
- Не дай боже, опоздаете! - кричит вслед Соломон.
“Боже” он произносит с ударением на последнем слоге, и через “э” - “божЭ”
Задыхаясь, мы с Черепом бежим по холму, кратчайшем путём, в столовую. На дорогу у нас уходит семь минут. Семь минут обратно - итого четырнадцать. Чтобы заполнить бачки - шесть минут.
Должны успеть.

В столовой нас немедленно припахивают повара - грузить какие-то ящики и мыть в разделочной пол. Там же мы встречаем Петручу - Славу Петраченко с нашего призыва.
Петруча учился в кулинарном, и его распределили поваром. Завидовали ему по началу, да быстро перестали. Он один из поваров молодой. Остальные, четверо, черпаки, лупят его нещадно. Всю пахоту взвалили на него. На Петручу страшно смотреть - бледный, глаза ввалились.
Двигается бочком, вздрагивая от малейшего шума.

Череп пытается объяснить, что нас ждут, и получает по спине веслом - здоровенной палкой для перемешивания пищи.
Один из поваров - молдаванин Гуля - в тапочках, трусах и тельняшке - открывает какой-то кран и на пол льются потоки горячей воды. Всё покрывается паром.
- Две минуты! - орёт Гуля. - И я удивляюсь - всё сухо!

В караулку мы прибегаем с опозданием в полчаса.
Борода оттаскивает от нас Соломона с Подковой и ведёт обоих в сушилку.
Мы обречённо заходим.
Сейчас начнётся.
Но Борода задумчив и спокоен.
- Вы им сказали, что вас тут ждут? - спрашивает нас.
Киваем.
- И сказали, что Борода вас ждёт? - от вкрадчивого голоса сержанта нам не по себе.
Обычно за этим следует вспышка бешеной ярости.
Чем-то это напоминает мне сцену из мультфильма про Маугли, и я решаюсь пойти до конца:
- Гуля сказал, что ему похуй.

“Так ониии назвааали меняяя жёлтой рыыыбоййй? - Да, да, Каа! И ещё земляным червяком!”

- Так, быстро домывайте и в казарму! - принимает решение Борода. - Завтра я сменяюсь, будем разбираться. Гуля вас пиздил?
Наше молчание Борода принимает как ответ и выходит из сушилки.
- Ну, что скажешь? - спрашиваю Черепа по дороге в казарму.
- Жопа полная! - мрачно отвечает Череп.

Вечером следующего дня Борода подзывает меня к своей койке:
- Через полчаса ужин. Собери всех бойцов взводовских, кто не в наряде. Будет политинформация.
Через несколько минут мы стоим. Я, Череп, Холодец, Паша Секс, Сахнюк и Кица.
Борода садится на кровать по-турецки. Закуривает и оглядывает нас.
На соседних койках лежат Соломон, Дьячко и Подкова.
- Значит, воины, так, - неторопливо начинает Борода. - Вы служите во взводе охраны. Мы - элита части. Мы не стоим на тумбочке и не заступаем в столовую. Вас мало, и на всех не хватит. И ебать вас могут только ваши старые. Ни “мандавохи”, ни “буквари”, ни повара какие-то сраные. Только мы. Мы не лезем к чужим бойцам, и никто не лезет к нам. Это закон. И он нарушен.
- Кирзач, Череп! Пизды Гуле вкатить сможете? - подаёт голос Соломон.
Мы переглядываемся.
- Сможем! - решительно говорит Череп.
- Тогда вперёд! - Борода легко вскакивает с койки и влезает в сапоги. - Не зарываться! Скажу - хватит - значит, всё! Всосали?! Остальные бойцы остаются на месте! Соломон, Дьяк, Стёпа - пошли! До построения успеть надо!
Скорым шагом двигаемся к столовой.
- Главное, не бздеть! - говорит нам в спину Соломон. - Если что - мы рядом.
Борода подходит к освещённому окошку поварской комнаты и стучит по стеклу.
- Чё нада? - раздаётся голос.
- Гуля, это Борода. Выйди на секунду. Насчёт хавчика базар есть.
Через минуту на пороге появляется Гуля, с сигаретой в зубах.
- Бля, ну чё нада, отдохнуть не да...
Череп оказался разрядником-боксёром. Серией ударов он отбрасывает Гулю назад. Повар сползает по стене коридорчика.
Соломон и Дьяк оттаскивают Черепа за ворот.
Все впечатлены.
- Теперь ты, - говорит мне Борода.
Мне не хочется бить сидящего на полу молдавана. Тот держится за голову руками и потряхивает ей, не веря случившемуся.
- Да, вроде, хватит с него, - неуверенно говорю я.
- Тогда получишь сам, - отвечает Борода.
Выбор невелик.
Гуля начинает приподниматься.
Я подбегаю и с размаха бью молдавана носком сапога. Попадаю куда-то в мягкое, очевидно, в живот. Повар издаёт странный звук, словно икает, и снова скрючивается на полу.
На шум выбегают другие. В растерянности замирают в коридоре.
- Так, бойцы! Бегом в казарму! Дяденьки говорить будут! - ухмыляется Борода и стягивает с себя ремень. - Вам ещё рано на такое смотреть.
Повара хватают лежащего неподвижно Гулю и втаскивают обратно в поварскую. Запирают за собой дверь.
- Домой! - командует Борода, и, поигрывая бляхой, первым отправляется в казарму.
Мы следуем за ним.
Неожиданно Борода оборачивается и несколько раз охаживает нас ремнём по спине и ногам. Боль жгучая.
- Вы охерели, бойцы, так дедушек бить? - скалит зубы сержант. - Звери растут, Соломон! - обращается он к товарищу.
Тот отвешивает нам по оплеухе:
- Чтобы не борзели у меня, ясно? И ни кому ни слова!
Сообщение # 29. Отправлено: 01.12.2009 - 21:11:34

quentin

писатель



Тем создано: 90
Сообщений: 1962
Репутация: 2001 -+
Предупреждения: 1
Больше нас в столовой не трогали.
Отыгрались на Петруче.
Выдержал он в столовой месяца три. Затем сунул левую руку под нож хлеборезки. Остался без большого пальца и двух фаланг указательного.
Петручу увезли в госпиталь в Питер и больше он в часть не вернулся. Пальцы ему спасли, пришили. И комиссовали по инвалидности.

- Помнишь, Паша, про госпиталь мы с тобой мечтали? - спрашиваю я Секса. - Когда по полосе в карантине бегали?
- Помню... - вяло как-то отвечает Паша.


3.


На стодневку старые, по традиции, отдают нам своё масло. Иногда подзывают, но чаще мы, бойцы, шустрим сами.
Два-три дополнительных кусочка масла – и совсем другое ощущение от еды. Забытое чувство сытости.
На ужине подходишь к их столу и говоришь:
- Разрешите доложить, сколько дедушкам служить!
Называешь оставшееся число дней до приказа.
Вижу, как гордому Черепу тяжело себя переломить и нести обязанности счетовода. Пробубнив под нос очередную цифру, он не спеша собирает желтые кружочки в одну миску и несет на наш стол, хмурясь и сердито поглядывая по сторонам.
Старые это тоже видят прекрасно, но лишь ржут и подначивают его. О том, как Череп уделал повара, уже все знают и авторитет его заметно отличается от нашего. Особенно обидно мне – я ведь тоже участвовал в разборке. Но, видать, есть существенная разница – бить первому, или пинать уже упавшего. Впредь мне наука.

Наши взводовские старые - Костя, Старый, Конюхов, Петя Уздечкин, ещё несколько человек, - нормальные парни. Отдают масло, иногда и всю пайку, с сахаром вместе, без слов и не унижая.
В роте МТО, их столы рядом с нашими, через проход, Криницына и Ситникова заставили подбирать масло с пола. Сбросили его с тарелок и заставили поднять и на глазах съесть. Криня поднял, а Сито отказался. Его отволокли в мойку и отбили ему там все внутренности раздаточными черпаками. Но отстали после этого надолго.
Патрушеву старые “мандавохи” навалили целую гору масла - паек двадцать. И руками, без хлеба, приказали всё съесть. Как всегда, на время.
Патрушева вырвало прямо на стол. Тряпку ему взять не разрешили, и он вытирал всё собственной майкой.

По ночам “сушим крокодилов” - ногами упираешься в одну дужку койки, руками - в противоположную. Провисеть так долго невозможно - начинает ломить руки, и всё тело ходит ходуном.
Маленький Мишаня Гончаров от спинки до спинки койки не дотягивается, и потому “сушит попугая”. Усаживается ногами лишь на одну спинку и держится за неё руками.
Соломон или Подкова, развлекаясь, бьют его со всей силы подушкой, и Мишаня кувырком летит вниз.

“Дембель в опасности!” – обычно орёт дурным голосом Конюхов.
Подбегаем к стенам, подпираем их и держим, чтобы те не рухнули.

В нарядах не спим сутками. С поста меняют лишь на полчаса. Бежишь в столовую, запихиваешь в себя сначала второе, потом, если успеваешь, запиваешь холодным супом и бегом обратно, на КПП.
В караул ещё не ставят. Сказали, после увольнения осенников заступим.
Жопа. Полная жопа.

Домой за всё время написал лишь два письма. Всё хорошо. Здоров. Кормят нормально. Водят в кино.

В кино действительно водят. В клуб, по субботам и воскресеньям. Один документальный и один художественный фильм. В субботу почему-то чёрно-белый, а в воскресенье цветной. Раз в месяц показывают зарубежный, польский или французский, типа “Откройте, полиция!”
На фильмы нам плевать.
Дикий недосып валит с ног, и хотя бы на сеансе мы мечтаем урвать немного. Забыться хоть на полчаса под бубнёж и мельтешение на экране.
Черпаки усаживаются позади нас, и уснуть не дают.
Чуть дёрнул головой - бьют по ушам резинкой. Боль жгучая, но за ухо взяться, потереть - нельзя. Сиди и смотри.
Облегчение - если вызовут с фильма тащить ужин в караул.
Там, конечно, припашут, заставят всё мыть и подметать. Но, по крайне мере, не так дико хочется спать.

Осень заявилась в часть уже в середине августа – половина деревьев жёлтая, мелкие листья летят по ветру. Дожди каждый день. Тяжёлый сырой воздух пахнет гнилью, мокрой землёй.
По утрам трясёт от недосыпа и холода. Все, кроме нас, бойцов, натянули под хэбэшки “вшивники“ – свитера и вязаные безрукавки.
Но торжественные проводы сезона – строго по календарю.
В последний день августа, ровно в полночь, выгоняли лето из казармы. Бегали по всему помещению, махали полотенцами и шипели: “Кыш-ш! кышш-ш-ш!” Под каждой койкой, под каждой партой в ленинской комнате помахать надо.
Старые, у которых осенью приказ, активно руководят:
- Из сортира лето не выгнали! Там оно спряталось! Гони его на хуй, а то дембель не наступит!
И подбодряют пинками, если вяло полотенцами крутишь.

Вышел, наконец-то, приказ, и через неделю старых начали увольнять.
Первыми, в “нулёвке”, у нас ушли сержанты - Костя и Старый.
Получили в штабе документы, прослушали инструктаж, попрощались со всеми, посидели на КПП и укатили в Токсово на рейсовом автобусе.

На прощание Костя пожал нам всем руки:
- Давайте, бойцы! Если что не так - без обид! Служите, старейте! И у вас дембель будет! Пока!
Оказывается, Костя умеет говорить. И даже по-русски. А не только “мэнэ нэ ебэ”.

Минут через десять к КПП подъезжает такси с ленинградскими номерами.
Из машины выходит миловидная девушка в коротком платье и разглядывает нас.
Мы её.
Наконец девушка говорит:
- Здрастье, ребята! А я к Серёже Костенко приехала.
Мы переглядываемся.
- К Косте, что ли?
- К Серёже. Костенко его фамилия. Он увольняться на днях должен.
КПП начинает ржать.
Справившись со смехом, кто-то говорит:
- Опоздали вы, девушка! Уволился уже Серёжа ваш! Теперь ищите его, ветра в поле!
Девушка хмурит брови:
- Ребята! Вы со мной так не шутите! Я его жена!
Секундная пауза и все бросаются запихивать её обратно в машину.
- Гони за рейсовым, в Токсово только недавно пошёл! Гони, успеете ещё! - орут водителю.
Девушка выхватывает из сумки какие-то свёртки и протягивает нам:
- Вот, гостинцы тут, поешьте! Спасибо, счастливо!
Такси разворачивается и уезжает.
Прапорщик Кулешов, дежурный по КПП, закатывает глаза:
- Вот Костенко сегодня тёплой мандятины нащупается!
Но никто не смеётся.

Осень. Осень...
На окрестных болотах начала поспевать клюква.
Выдали всем, кто не в наряде, резиновые бахилы от ОЗК, по паре вещмешков и котелку. Загрузили в автобус, полчаса протрясли по разбитой бетонке и высадили в какой-то уж совсем глухомани.
Утро, холод, туман, по обеим сторонам дороги – моховой ковёр с чахлым кустарником. Кое-где виднеются понурые деревья.
Ворон инструктирует:
- Толпой не ходить. Где видите, что топко – не лезть. Держаться на виду друг у друга. Норма с каждого – полтора вещмешка. Выполняем приказ замкомандира полка по тылу – обеспечиваем часть витаминами на зиму. Увижу кто просто так ходит или сидит – пизды дам. Не сачковать. Для себя же стараетесь.
Сам Ворон остаётся в автобусе.

Старые отходят от дороги подальше, выбирают местечко посуше и заваливаются спать. Свои вещмешки отдают нам. Теперь мне надо набрать четыре мешка.
Клюкву я никогда в жизни не собирал. На болоте тоже первый раз. “Где топко – не лезть…”
Хуй его знает, где топко, а где нет.

С нами отправляются черпаки. Борода делит нас на группы, назначает старших.
Нашей “тройкой” – Костюк, Череп и я командует Соломон.
- Не дай божэ не соберёте норму! Такой пизды вкачу – мало не покажется! – бросает нам свой вещмешок Соломон и закуривает. – Чё стоим? Съебали на сбор!

Под ногами чавкает. Сапоги с бахилами норовят соскочить.
В некоторых местах идёшь, как по батуту – всё под тобой прогибается, колышится, пружинит. Хорошо, что с нами Костюк. Всё-таки деревенский, привычный. Я-то дальше дачи под Истрой на природе не был. Череп тоже городской. Соломон – молдаван, этим всё сказано.
Клюква – яркая, крупная, влажная и холодная. Технология сбора проста. Ползаешь на карачках по болоту, щиплешь ягоду в котелок, затем ссыпаешь в вещмешок. И по новой… Пальцы быстро коченеют и плохо слушаются. Сунуть руки в карманы и погреть нельзя – получаешь пинок.
Соломон прогибается перед Вороном за отпуск. Устал, сука, служить. Домой, в Молдавию захотелось. Ворон пообещал ему отпуск по завершении сбороа ягод. Вот он и старается.
Ни покурить, ни посто отдохнуть и разогнуться он нам не даёт.
Если Соломону кажется, что собираешь медленно, он бьёт ногой по котелку в твоих руках и вся набранная клюква разлетается по болоту. Получая по спине и затылку, собираешь её и бежишь к следующей кочке.
Сообщение # 30. Отправлено: 01.12.2009 - 21:15:25
Страницы:  1  2  3  4  5  ... 8
Сообщение
Имя E-mail
Сообщение

Для вставки имени, кликните на точку рядом с ним.

Смайлики:

Ещё смайлы
         
Защитный код: (введите число, указанное на картинке)
   

2008-2020©PROZAru.com
Powered by WR-Forum©